Пустоцвет

владимир's picture

Бабушкам, сберегшим в сердцах своих веру отцов, святое
православие, земной поклон.

I

 

Вдоль дороги среди невзрачных домишек хозяйство
Сапрыкиных пряталось за добротным забором. Пирамидой возвышалась крыша из
оцинкованного железа с редкой по тем временам телеантенной. Из огорода крестом
торчало пугало в драной фуфайке и шапке-ушанке. На одном из створов прочных
ворот вывеска: «Собака».

Узкая ограда хибары бабушки Нюры и Петьки Сафрончука,
паренька лет четырнадцати, в выцветшей рубашке и видавших виды штанах,
примыкала к забору. Соседи. Частенько от нечего делать парнишка садился на
крыльцо, а рукой подать – другая, невидимая жизнь. То пес прогремит цепью,
скользя по проволоке, то подаст голос хозяин, то хозяйка. То потянет вареным
мясом, от которого у вечно голодного Петьки рот наполнялся слюной, а мысли
начинали играть, рисуя вкусное блюдо.  Обычно это были котлета с картофельным
гарниром, компот и… вечная мечта – яблоко.

- А кто они? – интересовался Петька у бабушки. - Ворота
есть, а сроду никто не заезжает.

Бабушка, худенькая, в платке, цветастом сарафане, с лицом
в глубоких морщинах и батогом в руке, исподлобья взглядывая на внука, говорила:

 - Сколь живу, не видела, чтобы кто приезжал к ним. Дом
они ишшо до войны ставили. Так и стоит – ни-и-куда не глядит. Сапрыкины они.
Сначала-то собаками звали… Так себе, пустоцветы! Ни котенка у них, ни дитенка…

- Зато собака! - Петька денно и нощно думал о
четвероногом друге, да бабушка запрещала держать, мол, самим есть нечего.

- Ну да, объявление висит у них, а нам и так хорошо, -
урезонивала бабушка. – Кот у тебя эвон какой красавец!

Сосед, мужик кряжистый, возрастал к плечам широкогрудо,
длиннорукий и неспешный, появлялся по утрам. Дверь на одном из створов
приотворялась, и черные  глаза на широком лице простреливали улицу из конца в
конец. Показывался сам, и ни с кем не здороваясь, шагал на работу. Раз в два
дня свету Божьему являлась хозяйка Маруся. Ее природа создала из округлостей -
маленькая, пухленькая, с короткими ногами, нос и тот - картошкой. И она, ни с
кем не общаясь, шла в магазин. Обратно тащилась тяжело дыша с полной
хозяйственной сумкой, а лицо блестело бисером. «Как только не лопнут?! Нам бы
на месяц хватило!» - отмечал Петька.

Так бы и жили - ни здравствуй, ни прощай, но однажды,
когда Петька слонялся по улице, в зазор между не закрытыми по случайности
створами ворот, соседская свинья выставила рыло. Похрюкала-понюхала, взмахнула
ушами-лопухами и вынесла ходившее ходуном сало на придорожную траву. «Вот это
по-о-орода!» – Петька присвистнул, а она принялась рыть землю.

Ни души, только птички и кузнечики рассыпают окрест
звонкие голоса, да на столбе, наблюдая за происходящим, каркает ворона. Петька
с силой похлопал свинью ладошкой, покрутил хвостик - никакого внимания. На
разные лады покричал несколько минут, чтобы шла домой – результат прежний.
«Настырная свинья!» - обозлился Петька. Принял боксерскую стойку и,
подпрыгивая, стал отрабатывать на жирном заду удары: левой, правой, и так и
эдак… Увы! Тогда осенило прокатиться верхом. Разбежался, вскочил на спину,
свинья истошно завизжала, сбросила его, да так поддела грязным пятаком бок, что
Петька взвыл от боли и испуга. Плюнул и пошел домой.

Как бы там ни было, но день этот уже был нескучным.
Бабушка спала, свесив по-детски маленькую руку над полом и сложив пальцы
горсточкой. Сколько помнил Петька, она всегда что-то делала: то хлопотала во
дворе, то дома, то в огороде. Успевала и внука погладить по голове, и доброе
слово сказать. И хотя на это уходила минута, для него она была особой. Ее слова,
наполненные любовью, гнездились в душе. Бывало, бабушка спросит.

- Чего пригорюнился, внучек?

- А почему они все…  плохие?! Хотят, чтобы я подлизывался
к ним.

- Так не бывает, что все, - выходит, сам плохой! С
человеками надо жить в мире и дружбе. А угождать - Богу, который испытывает,
есть ли у человека сердце или камень у него.

У Петьки, конечно, было сердце, и он старался забывать
обиды.

Бабушка с виду оставалась такой же, как год и два назад,
стареть-то дальше некуда, но в последнее время сильно сдала. Больше молилась
перед черной иконой или лежала на кровати почти бездыханно. И внук понял: он
хозяин в доме. Мыл полы и посуду, стирал белье, варил картошку, топил баню,
ходил за пенсией и в магазин, трудился на огороде, где росли картошка, лук, капуста,
огурцы, морковка и горох. Как у людей.

 Повеяло предвечерней прохладой, а вместе с ней пришло
беспокойство: у соседей заскрипели ворота, загремела цепь – с работы вернулся
хозяин. Мария (так за забором ее звал муж) гремит ведром с кормежкой для свиньи,
радостно повизгивает пес – время ужина. Петька сглотнул слюну и вспомнил о
надоевшей картошке с капустой. Тянул время, чтобы сильнее проголодаться, тогда
все что хочешь, делается вкусным. «Щас натрескаются и придут выговаривать!» -
подумал он. И верно, вскоре заглянула соседка. Стоя на улице, положила полные
руки на калитку и обратилась к Петьке:

- Тебя, вроде как, Петя зовут?

- Ну, – делая вид, что занят, ответил он.

- Кузьма Мефодьевич просит зайти.  

Идти держать ответ не хотелось, и он, понуро, плелся за
Марией, но любопытство все же тянуло в дом за забором, как железку к магниту. И
вот мир, где жизнь была сытой и обустроенной. Идеальная чистота, порядок, все
блестело свежей краской – от резных наличников до ступенек высокого крыльца
веранды. Поодаль стояли рубленая баня и большой сарай, даже собачья конура
просторная, из хороших досок. Огромный пес Тарзан с красными глазами, завидев
гостя, с рыком рванулся было к нему, но Сапрыкин цыкнул, и тот, поджав хвост,
лег и положил пасть на лапы. От ворот вдоль стены - гравийная дорожка, босым
ногам больно и Петька идет крадучись. Хозяин наблюдает у крыльца явление соседа
с видом незаслуженно оскорбленного человека с долей высокомерия и любопытства.

Лето, а на Сапрыкине безрукавка на меху, хорошие яловые
сапоги и штаны навыпуск. Петька скосил взгляд на хозяйку. На ее лице вызрело
подобострастное выражение. Стало тихо, воробьи - и те угомонились. Хозяин молча
и неподвижно рассматривал Петьку, и того сковал безотчетный страх, вытравил все
желания, кроме одного – рвануть отсюда подальше.

- Привела, как велел, - молвила Мария.

 Тот хмыкнул и спросил: 

 - Боксер, говоришь?

У Петьки загорелись щеки - не в силах разлепить губы, он,
молча, кивнул.

На лице Сапрыкина отразилось удовлетворение, и он сказал 
то ли себе, то ли супруге:

- Парнишка-то, видать, смирный.

Сел на крыльцо и обратился к Петьке:

- Ну, кабы на боксы только взял, а то ведь верхом ездить
удумал! Зачем?!

Озорник молчал.

- Как дальше-то жить будем?

Петька пришел в себя, и мир ожил, ворвался в уши
воробьиным гомоном, шумом листвы тополей, звоном кузнечиков, прохладным
вечерним ветерком на разгоряченных щеках. 

- А если бы убежала? Тогда как? – промямлил он, надеясь
поскорее отвязаться от соседей, уйти от этого дурманящего запаха щей из дверей
веранды, и сказал про себя: «А на фиг бы вас всех!»

- Ну правильно… Вижу сообразительный, - отметил Сапрыкин,
и его лицо стало добродушным.

А свинья извелась вся, хрюкая на разные лады. Хозяин
совсем подобрел, подошел к ее рубленому домику с длинным окном у земли,
наклонился и через решетку почесал за ухом: «Барыня, Барыня». Она грузно
плюхнулась на бок, выставив два длинных ряда сосков. Мария расчувствовалась,
всхлипнула и привычным движением смахнула слезу. 

- Мы ее ма-а-хонькой взяли. В коробке на матрасике жила,
из сосочки кормили, чтоб росла, матерела. Ручная, добрая …

- Будет плакаться тут! Чужое, значит, не тронь! –
Сапрыкин снова оглядел соседа с головы до ног. –  По огородам-то наверняка
лазишь? 

-  Зачем? Баба сказывала, что писано: «не укради», -
сказал Петька.

- Эва-а, писаным только забор бывает. Про коммунизм вагон
и маленькая тележка писано, и что? Ладно, - продолжал хозяин, - предложение
есть. За Барыней присматривать. Народ всякий... Ну и когда Марее подсобить... А
сам на довольствии будешь!

Он неторопливо разминал «Беломорину», прикуривал, пускал
пласты дыма, а Петька соображал: хорошо ли быть свинопасом, что подумает
красивая девочка Таня, которая живет через дорогу. В папиросной дымке слабо
дрожали малиновые лучи. Давно пора есть - желудок прилип к позвоночнику. Мария
вынесла на веранду здоровенную чашку щей и пригласила Петьку. Веранда была
больше, чем вся Петькина изба. В углу стоял кованый сундук, в другом – шифоньер
и рядом диван, слева от входа, под лампочкой, столик, на котором дымились
щи.     

- Ладно, бери ложку, - разрешил Сапрыкин.

Перед школой Петька каждый день поджидал Таню, чтобы идти
поодаль, а она делала вид, что не замечает соседа. Жила с родителями, а у него
отец с матерью утонули, когда еще был в люльке, - «казанка» перевернулась. На
ней бывают новые платья, а он все в одних и тех же застиранных брюках. И мечта
о новых - занозой торчала в Петькином сердце. Ходил бы с Таней в кино, дружил!
Сегодня, наконец, мечта обретала черты реальности: «Может, заработаю на
брюки!» 

На удивление бабушка сегодня сидела на крыльце, опершись
о батог. Рядом кот Рыжий мерцал зелеными глазами. Злился. Кот заслышал скрип
калитки, громко замяукал, перебрасывая хвост по половице: мол, где тебя носит?!

- Уж спать пора… Чего было, сказывай, - проворчала
бабушка.

- Предложение от них - за свиньей смотреть.

- Так это ладно. Подумаешь – свинья… Мы в Каргаске жили,
у нас лошади, коровы, телята, овечки были, курей – не считано. Батька, бывало,
рыбы целый облосок наловит. Бо-о-чку солили на зиму. Слышь-ка, Петь, а может, и
на штаны заработаешь. 

- Заработаю!

Бабушка жила верой и воспоминаниями. То шептала молитвы,
то рассказывала о своем житье-бытье, а внука хоть и  волновал больше день
сегодняшний, но и о Боге думал. В избе - кухня с печкой и комната, где святой
уголок с иконой и медным распятием. На черной от времени доске просматривался
лик Богородицы в золотом нимбе с Младенцем на руках. Однажды Петька, еще
несмышленыш, перекрестился перед иконой. Бабушка, поправляя его руку, учила
говорить: «Слава Тебе Господи! Пресвятая Богородица, спаси нас!».

Бог был огромным и неизвестным миром, уходящим куда-то
далеко за их ограду, высоко в небо. Бабушка любила и славила Бога. Уже потом, в
школе, Петька входил в жизнь, с удивлением узнавая, что все считают: Бога –
нет. «Как это нет?!» - возмущался он, если в нем самом после каждой молитвы
открывалось нечто, чему хоть и не знал названия, но любил. И Петька затаился,
храня росток веры, жизнь с ней была не такой уж серой и безрадостной: «Пусть не
верят, пусть я буду один...»

Только бабушка все понимала, и он не раз порывался
спросить: почему люди не хотят знать Бога? И хотя сейчас от последних ее слов о
брюках сладко заныло под сердцем, Петька решился задать ей вопрос, давно
вертевшийся на языке, о котором стеснялся даже думать. Завтра первый рабочий
день и во взрослую жизнь хотелось входить, оставаясь в ладу с бабушкой, с собой
и с хозяевами. Душой-то он знал - Бог есть, а вот в рассуждениях - полная
беспомощность доказать существование Его.

Петька почесал затылок и спросил:

-  А почему, баба, говорят, что Бога нет? 

Он ждал, она обидится и разозлится, но бабушка
улыбнулась, даже морщины стали не такими глубокими на ее неожиданно
просветлевшем лице.

- Кто верит, у того Бог есть. А кто не верит, так их и
зовут -  безбожники. Их жалеть, Петя, надо!

- Говорят, покажи Его, тогда поверим... А правда, почему
Бога не видно? Хоть бы одним глазком глянуть!

Бабушка задумалась, отрешенно смотрела куда-то в себя,
будто в ней была бесконечная даль, и там содержался ответ на все вопросы.

- Ладно, баба, - выдохнул внук. - Не видно Его - так и не
надо, все равно Он есть!   

- А тебя-то самого весь народ видит? – голос ее стал
таким, каким произносила молитвы.

- Откуда? Конечно, не видит.

- Тебя тоже, выходит, нет? Стоишь тут, мерещишься мне!

- Я не мерещусь. Я есть! – хотел было обидеться Петька,
но вспомнил о своем глупом вопросе.

- То-то. Господь не девица, чтобы на Него кто-то глаз
положил… И не последний кусок сахару, чтобы до праздника чай вприглядку пить, -
она, охая и кряхтя, подалась спать и уже в дверях добавила: - И с хорошими
глазами можно слепым быть…

Он сел на крыльцо – подумать и подышать. Рыжий уже
простил его и терся у ног. Это еще тот гулена и хитрован. Ночами орал на огородах,
бывало, являлся под утро ободранный, грязный – что за удовольствие шариться где
попало? И ничего, будто так и надо. А вот Петьке стоило задержаться, как Рыжий
весь свой характер наружу, видите ли, он тут хозяин наравне с бабушкой! Кстати,
кот тоже не прочь отведать мясного блюда и охотился на воробьев. При виде их
приседал, сжимался пружиной, готовясь к стремительному прыжку. Однако воробьи,
только он появлялся во дворе, с паническим чириканьем веером разлетались по
сторонам. А прошлым летом Петька обнаружил Рыжего во дворе напротив крыльца под
забором дохлым. «Вот тебе и на! Только что спали вместе?! – так сильно
расстроился, что забыл  о неотложных делах на огороде. – Такой хороший кот
был!» Поднял безвольное тело за передние лапы, погладил на весу, положил на
землю, но тот вдруг встал и замурлыкал. «О, как! – удивился Петька. – Хочешь
валяться - валяйся! Пусть на тебя воробьи с…т». Где-то с месяц, притворяясь
дохлым, кот ловил воробьев, пока те не сообразили что к чему. Вся ограда была в
перьях, а Рыжий поправился, аж лоснился от сытной жизни. Увы, успешная охота
закончилась, а привычка притворяться – осталась. Сейчас Рыжий ждал, когда
Петька возьмет его за лапы, воротником положит себе на шею - доехать до
кровати.

Давно Петька не ложился в таком распрекрасном
расположении духа, разве когда был еще совсем маленьким и просто жил, радуясь
свету и бабушке. Завтра наконец-то первый в жизни рабочий день. Вот оно,
будущее -  прорастает! Не зря верил, придет время, и сам все для себя сможет
делать. Он будет, как Сапрыкин, строгим и хозяйственным и добрым, как бабушка.

Все погрузилось во мрак, а Петька мечтал и мечтал, лежа
на кровати в своей кухоньке, закинув руки за голову, глядел в оконце с яркими
звездочками на черно-бархатном небе. Они мерцали далеким, но реальным светом,
знаком будущей жизни, которая казалась Петьке бесконечной сказкой со счастливым
исходом. Он и заснул в сказке-мечте, где все жили счастливо - и соседи, и он с
бабушкой, и красивая Таня, и Барыня, и Тарзан, и Рыжий. А с бабушкиной иконы
ласково улыбалась Богоматерь.

 

II

 

Петька проснулся от стука в окно.

- Подъем! Марея ждет! – сам Кузьма Мефодьевич зашел к
ним, уходя на работу.                           

Он продрал глаза, с трудом возвращаясь из мира снов:
«Щас. Я щас!»

Оконце сияло от солнца, гомонили воробьи, и даже Рыжий
слинял куда-то, а Петька, оказывается, дрыхнул, забыв обо всем на свете. Он
пружинисто соскочил с кровати, перекрестился,  быстро размялся, сполоснул под
рукомойником лицо и был готов.

Еще не просохла роса, и трава вдоль улицы сверкала
радужными искорками, черемуха и ранетка в палисаднике у Тани оправились от
дневного зноя, посвежели. Начиналась новая жизнь, было легко, радостно и
интересно.

Мария Степановна - так попросила звать - встретила
работника там, где вчера их ждал хозяин. Сказала, кормить будет утром и
вечером, а вся работа связана с Барыней. Рядом со свинарником пробита скважина
с ручным насосом на трубе. Тут же на двух столбах крепилась  здоровенная
емкость для воды, в которую по утрам предстояло закачивать воду - для мытья
свиньи и полива огорода.

Сегодня Тарзан на удивление спокойно встретил Петьку,
чего не скажешь о Барыне. Слушая насос, который чавкал клапанами, она все время
повизгивала,  видимо, считала, что работник ест предназначенный ей корм. Петька
совсем развеселился. Ручка насоса отшлифована до блеска, и держать-то ее
приятно, да вот ходила она весьма туго, и он с удовлетворением наблюдал, как
после каждого качка дергается шланг, пропуская очередную порцию воды. Работа!

 Вышла Мария Степановна с ведром корма. Петька
остановился, смахнул застилавший глаза пот и посмотрел на ладони -
малиново-красные.

- Ах ты, Боже мой! – воскликнула хозяйка. – Рукавицы же
вот! – показала на скамейку рядом с насосом. - Волдырями пойдут!

- О, а я что-то и не заметил, - работник героически
улыбнулся. – Ххэ, да на мне как на собаке!..

Она отлила густой жижи псу, остальное - свинье и скрылась
на веранде. А он продолжал. Ручка стала казаться наждаком. Уж и белый свет
померк, но прожорливая емкость все требовала воды - на толстых ногах, с плоской
физиономией она вдруг ожила, смахивая на Кузьму Мефодьевича, который кривил
губы в презрительной усмешке, мол, это тебе не Барыню боксовать! Когда Петька
совсем выбился из сил, сверху пролилась серебряная веревочка. «Слава Богу!» - с
облегчением выдохнул он, и опустился на скамейку.  

Мария Степановна вынесла пол-литровую банку с чем-то
густым и белым.

- Ну-кася, ну-кася, что там у тебя?

Повернул ладони кверху, словно просил милостыню,
скрюченные пальцы дрожали, а сам не чуял собственного тела.

- Свиное сало. Хорошо помогает! – сказала Мария
Степановна, смазывая  ладони и морщась, будто болело у нее.

 Петька долго сидел, держа ладони кверху, и взрослая
жизнь показалась не такой уж заманчивой.  

Без мужа Мария Степановна была весьма общительной. В
простеньком, выгоревшем до белизны ситцевом платье, формами напоминала снежную
бабу. Присела к Петьке вполоборота и стала расспрашивать: как, да что, да
почему. Но рассказывать особо нечего, живут себе с бабушкой да живут. Однако он
оживился, заерзал, как только речь зашла о школе. Хороший момент договориться о
брюках. 

- Я в восьмой перешел… Окончу - и в город… В училище на
киповца поступать.

- Они кто такие, киповцы? –  уважительно поинтересовалась
она.   

- О-о, считайте, инженером стану! КИП - это
контрольно-измерительные приборы и автоматика. Когда не так, как я воду качал,
а кнопку нажал - и все само работает!  

- О, как! А я подумала, весовое хозяйство какое…

- Вот и надо школу закончить, - продолжал Петька
закидывать удочку. 

И правда, боль в ладонях улеглась, теперь в них что-то
щекотало и приятно пульсировало. Петьке стало хорошо сидеть с Марией
Степановной на скамеечке в уютном дворе, и ему захотелось быть хозяином в таком
доме, но когда это будет? Даже простая мечта о брюках почти безнадежно
запуталась в паутине забот, и он, потупив взор, продолжал:

- Ботинки-то, Мария Степановна, у меня есть. К школе
берегу. Вот брюк пока нет! Кроим, кроим пенсию, никак на брюки выкроить не
можем. Я уж было решил на заработки податься, да вы переманили, - закончил он
свою хитроумную тираду.

Солнце уже высоко над забором, густо заполняло прохладный
двор теплом. Тарзан с Барыней вальяжно развалились каждый у себя, но пес,
высунув голову из конуры, явно слушал беседу - подергивал веками, навострив
уши-кульки в их сторону. Вчера он потянулся мощным телом и так клацнул
челюстями, что у Петьки по спине пробежали мурашки. И сейчас в самый
неподходящий момент Тарзан встал, и не спеша направился к нему.

- Познакомиться хочет, - сказала хозяйка съежившемуся
работнику. 

Пес обнюхивал ноги, а у него все ныло в животе от страха,
вызывая противную дрожь. «Господи! Спаси и помилуй!» – прошептал Петька и,
набравшись смелости, заставил себя погладить лобастую голову Тарзана раз,
другой, третий.

- Хороший, хороший, Тарзан, Та-а-рзан! 

 Ошейник из сыромятной кожи совсем стер шерсть на шее
собаки, отчего казалось, что голова крепилась к туловищу непрочно и может
отвалиться. А он явно признал в Петьке если не друга, то равноправного
обитателя двора, вплотную встал боком у колен, свесил длинный язык, мол, здесь
его собачье законное место. Он гладил и жалел Тарзана: «Посиди-ка всю жизнь на
цепи! Когда даже в избе и дня не высидишь!».

- Смазать бы тоже! – кивнул Петька на шею пса.

- Экий, паря… Ветеринар! – сказала Мария Степановна. –
Болело бы, так не носился бы как угорелый… А то, суку зачует, того и гляди цепь
порвет! Вот ей борова надо, - указала на Барыню, - так Кузьма ни в какую, своих
де нет детей, так поросячью ораву и даром не надо.  

- А-а-а, - Петька покраснел. Стеснялся таких разговоров.
Если по правде, и его мучили эти дела. Инстинкт, помноженный на любопытство,
был силен, и он подумал, жалея пса: «Тут вообще взбесишься!»      

В памяти всплыл прошлогодний эпизод, когда ходил в ночную
рыбачить километра за три от дома. Была теплая июльская ночь, журчала быстрая
речка, вытекая серебристой косичкой из омута у Петькиных ног. Вода лежала
темным зеркалом, а он сидел за кустом и наблюдал за поплавком. Благодать! Ночью-то
мечтается по-особому – живее, искреннее, и он уже населил омут килограммовыми
окунями, когда на противоположный берег явилась девушка. Сбросила халат и
несколько минут стояла обнаженной в свете полной луны. До чего же красивая! Вся
из желанных женских черт: с литой грудью с чуть вздернутыми сосками, тонкими
шеей и талией, стройными ногами, - она была такой осязаемой, что у Петьки кровь
закипела в жилах, гулкими ударами отдаваясь в ушах. Он так и закаменел над
удочкой.

Девушка пустила ногой круги, пробуя воду, и стала
медленно входить в омут, каждая деталь ее обнаженного тела была прекрасной. Он,
весь горя, оставлял в воображении ее на берегу, какой увидел в первое
мгновение. Поплавала, поплескалась, снова вышла на берег и растворилась
сказочным видением во тьме.

Петька глядел на хозяйку, а видел прекрасную девушку на
берегу быстрой речки. 

- Я и говорю, Мария Степановна, ботинки-то есть, а вот
брюки бы…

Она как-то не так посмотрела на его пунцовое лицо,
одернула прилипшее к фигуре платье и тоже скраснела.

- Понятное дело, надо… - помолчала.  – Мне, Петя, всех
жалко: и собаку, и людей, и себя жалко. Одна да одна. Молчком.

Оба задумались, и разговор угас.

Прошла неделя, а Петьке казалось, будто он у Сапрыкиных
давно, что раньше в этом круговороте дней только его и не хватало. Три раза
ходил в магазин, в основном за хлебом на корм, и каждый день караулил Барыню.
Мария Степановна не забыла о школе, и вспомнила об этом обыденно, - даже не
сразу сообразил, о чем речь. Закачал воду, и она по обыкновению присела рядом. 

- У нас «Зингер», Петя. Трофейная. Так что, не переживай,
сошьем не хуже фабричных… Только будь смирным. Так-то Кузьма  мужик ничего, но
слова поперек не скажи. Закаменеет, прямо боязно делается, - вскинула глаза и
продолжала. - Мы с ним как живем? Молча! Вроде рядом, а сказать нечего. Все
хорошо, тихо, мирно, а что-то не так... То ли он какой-то не такой, то ли со
мной что? Шла за него такая счастливая! После войны мужики в дефиците были. А
тут - хозяйственный, мастеровитый, непьющий… В общем весь из себя заметный. А
сейчас? Ни худого, ни ласкового слова не дождешься. Другой раз до того тошно,
думаю, лучше бы пил, друзей водил, как у других. Вроде, Петя, и не в тюрьме я,
но и не на свободе. Что был день, что не было… Так и жизнь катится, будто ее и
нет. Вот нет ее, и все тут!   

В волнении Мария Степановна преобразилась. Неподвижное
доселе лицо заиграло, ожило, и она показалась Петьке обаятельной доброй
женщиной. Он кивнул в знак сочувствия, а Мария Степановна в отчаянии махнула
рукой, утерла покрасневший нос-картошку. Перед Петькой была маленькая,
растерянная, несчастная женщина.

- Ах, да что это я?! В общем, Петя, чижало мне. Сердце
нет-нет да сдавит. А ты знай свое дело да молчи... Главное, не перечь ему.
Лучше мне высказывай…

 - Конечно, конечно! - воскликнул Петька. – Подумаешь,
хозяйство – Барыня с Тарзаном! Вон бабушка говорила, раньше, знаете, сколько
скотины держали. И ничего. А молчать – это же не воду качать. Я смирным буду,
вот увидите!

Они часами просиживали на скамейке, то молча, то беседуя,
о том о сем. И Петька замечал: она завидует его молодости и надеждам. Он хотел
стать героем, чтобы Таня потом узнала, на кого не смотрела. Мария Степановна в
ответ грустно улыбалась, мол, ее время ушло. Однажды она присела к нему особенно
задумчивой, в глазах вопрос: говорить или – нет. Петька ждал.

- Знаешь, Петя, сон привиделся: будто я еще в девках по
лугу иду, а цветов-то, цветов – сколько глаз хватает, – проговорила она тихо,
пытливо глядя в его глаза. - Небо синее-синее, а впереди видочек такой чудный,
рощица березовая. Я цветы рву, рву, а у рощи - старец весь в белом,
седобородый, высокий, будто бы с маминой иконы сошел. Он далеко-далеко от меня,
а я все равно слышу, говорит мне: «Мария, не собирай цветы, а приди ко мне». Я
этак букет-то выпустила из рук, ничего мне не надо стало, иду, вроде, к нему, а
на месте стою, а он все там же, вдалеке, - улыбается и зовет меня. А я
разозлилась, что хочу к нему, а и шагу сделать не могу. Тут тучи, небо
потемнело, хоть глаз коли! Только старик весь светится, прямо как луна в небе,
и так жалеючи покачал головой, мол, неправильно я делаю. Проснулась, Петя,
веришь, вся подушка мокрая, а в голове одно: есть ведь и другая жизнь, хорошая…
А я, правда, живу, будто меня все кто-то зовет,  куда-то манит, а я - ни с
места. Вкопанная!

Ему захотелось помочь Марии Степановне добрыми словами,
но их он знал только в молитве. До сих пор молился за себя да бабушку, а за
чужого человека - и в голову не приходило. Теперь надо. Так-то Мария Степановна
хорошая, но знает ли она, что Бог есть? Можно ли открыться ей, попросить Бога
за нее?

Одно время в школе косились на Петьку за слово «Бог» и
однажды вызвали к директору вместе с классной руководительницей, Галиной
Ивановной. Петька интуитивно понял: лучше поиграть, прикинуться простаком, а
то, как говорит бабушка, безбожники будут заставлять отказаться от Бога. На
второй год оставят – уже стращали. Вот он, то краснея, то белея на все вопросы,
отвечал односложно: «Я откуда что знаю? В школе не проходили…». Директор в
годах, с усталым и строгим лицом, пообещал выгнать ученика на все четыре
стороны, если тот не прекратит распространять религиозный дурман.

Но бабушка-то говорила только о Боге и на вопрос
директора будет ли он исправляться, опять заныл:

- Про религию не проходили… Я откуда что знаю?  Уроки
учу…

- Да какой он верующий, - заговорила Галина Ивановна. –
Он, знаете, с бабкой живет, еще при царе родилась. Вот и нахватался «Господи,
прости!» , да «Царица небесная!» и так далее. В общем, Сафрончук и сам не понимает,
что болтает.

- Так усильте воспитательную работу! – потребовал
директор. – Домой сходите, побеседуйте. Выговор вам… Для начала.

Петька сильно удивился, что Галина Ивановна заступилась,
ведь из-за него имела столько неприятностей, а вот ответила добром. Он шел, и
чем ближе к дому, тем сильнее нарастало чувство вины, стыд за слабость перед
бесененком, который, казалось, завелся в их классе, нет-нет да дергал Петьку за
язык. Дома, сбросив пальтишко, встал перед Богоматерью, и произнес молитву:

- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий!

Помилуй меня, раба Твоего Петьку, грешного,

Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

                                               Аминь.

Галина Ивановна однажды пожалела, дала на дом легкое
задание: выучить стихотворение «Мороз воевода дозором обходит владенья свои», а
он?! Сказала, мол, не все класс смешить да прекрасный русский язык словечками
коверкать и, если у Сафрончука задание от зубов будет отскакивать, забудет и
поведение, и двойки - поставит за четверть тройку. Шанс! И выучив стихотворение
как «Отче наш», Петька ходил по классу в ожидании урока весьма довольный собой,
а одноклассники посматривали на него: чего это он такой таинственный?

Наконец Галина Ивановна торжественно произнесла.

- Пожалуйста, Петя.        

Откинул крышку парты, встал, и, с пафосом без запинки
декламируя стихотворение, наблюдал - учительница одобрительно кивала головой. И
уже было занесла ручку над журналом - вывести отметку, когда на последнем слове
бесененок дернул-таки за язык. Вместо: «ледяной махает булавой», выскочило:
«ледяной махает топорой». Откуда? - он и в толк взять не мог. Класс того и
ждал, кто-то сдавленно хихикнул, и все взорвались смехом. Лишь две отличницы,
аккуратно положив перед собой руки, тихо сидели со щеками цвета перезревших
помидоров. Учительница с перекошенным лицом - допек - подскочила и рванула
парту так, что Петька сел на сиденье, а она, не удержавшись, попятилась,
споткнулась и, едва не упав, вприсядку, спиной топ-топ - обратно до своего
стола. «Может, им что-то другое послышалось?» - мелькнула у Петьки мысль. Тут и
отличницы прыснули, зажали лица в ладонях, согнулись и их спины затряслись. 

- Вон! Вон из класса! - вне себя закричала Галина
Ивановна. – Чтобы духу твоего здесь не было! Во-о-он!

 А бесененок тут как тут: мол, теперь, Петька, ты
захохочи! Но он, покраснев, стараясь перекрыть гвалт, во всю силу легких
выпалил:

- Булавой!

- Во-о-он!

Из школы выскочил, перепуганный, растерянный, а перед
глазами прыгала и вертелась злорадная тень: ну, кто из нас сильнее?! Никак не
ждал и не  желал Петька такого итога и не мог понять: почему и над чем вповалку
хохотал класс? Шел домой, не чуя ног, глотая слезы: «Подумаешь, одно слово не
так сказал!»

Вспоминал о проделках школьного беса, а Мария Степановна
тоже молчала, наверное, перебирала в памяти их совместную с Сапрыкиным жизнь.
Лицо ее было грустным и растерянным.

- Не дал мне Бог бабьего счастьица.  Нет ребеночка у
нас.  Раньше Кузьма не хотел - теперь я не могу! – она с тоской и болью
посмотрела на Петьку, и ему показалось: просила разрешения полюбить его, хоть
не как своего, а просто, раз уж жизнь свела по соседству.

- Мария Степановна! – тихо сказал он. – У вас в доме,
наверное, бес проказит. Давайте помолюсь за вас. 

Она удивилась, обрадовалась, и на лице ее высветилась
надежда - давно ждала чего-то такого, и вот - сбылось.

- Очень благодарна буду!

- Я молитвы знаю! У бабушки в тетрадке есть, и икона у
нас старинная, - похвалился Петька.

- А у нас нету! Кузьма не верит ни в Бога, ни в черта, ни
в партию, ни в коммунизм. В себя, говорит, верю - под себя гребу, вот и живем
хорошо. У меня, Петя, тут все болит и мается, - она крестом прижала ладони к
груди. – И что болит, и отчего – не пойму. Помолись ради Бога! А пока - ступай,
после обеда жара спадет, за Барыней присмотришь. А про штаны-то…Что-нибудь
придумаем.

Домой Петька возвращался человеком, которому впервые
раскрыли душу, и от гордости распирало грудь. Одно плохо: бабушка-то сидит на
картошке с капустой, а он… Она и Рыжий ждали во дворе.

- Брюки пообещала сшить! - ответил на ее немой вопрос.

- Вот и ладно, – обрадовалась она. – Я ведь только за
тебя и молюсь. Мне уж одно… Скорей бы Господь прибрал, совсем немощной
сделалась. Ни ног, ни рук не чую, а душа болит за тебя, она и держит на белом
свете!  

- Будет, баба, что попало-то говорить. Пенсия теперь
только на тебя пойдет, - бодро ответил Петька.

- Ай, да ничего уж мне не надобно!

- А знаешь, Мария Степановна хочет, чтоб помолился за
нее.     

- Когда муторно, все Бога поминают… – вздохнула она. – О
Нем надо и в радости помнить!

А кот извертелся, с недовольным видом обнюхивал Петькины
ноги, и он поднял Рыжего за передние лапы к лицу и строго сказал:

- Веди себя смирно, тогда и сытым будешь!

В ответ тот громко и вопросительно мяукнул – так с ним
еще не общались. Кот считал, что Петька должен любить только его, а Тарзан –
собака - этого не достоин. Каждый день фыркал, поднимал голову и мяукал: мол,
опять не нашим духом пахнет! Петька гладил кота, брал на руки, заглядывал в
глаза и говорил:

- Ты почему такой?! Тарзан же твоих воробьев не ловит.

 Но Рыжий стал держать Петьку на расстоянии, не терся у
ног, не играл. Вычеркнул из домашней жизни, считая соседом, завидев, обиженно
орал и шел своим путем. Спал где-то возле печи. «Ну и ладно, мне работать надо,
а не баловством тут заниматься!» - думал Петька.

Так-то все шло по-прежнему, но в мыслях Петька во многом
переселился в другую жизнь, вызревавшую в мечтах о будущем. После восьмого
класса получит в городе профессию, устроится на работу, пойдет в школу рабочей
молодежи, а там, глядишь, и в техникум, а то и в институт поступит – на
заочное. С планом на душе легче. И когда Петька спускался с небес, мир казался
прекрасным, но через секунду настроение омрачалось, он вспоминал штаны и погружался
в задумчивость и грусть.

Однажды Барыня показалась Петьке не такой уж и
некрасивой. Как в первый достопамятный день, обошел вокруг нее, рассматривая со
всех сторон. Если с боку, можно нарисовать всего-то одной линией – начать и
закончить пятаком. Завитушку хвоста сделать совсем легко, уши, правда, труднее.
Но и эти лопухи оказались на месте. «Как это я раньше не заметил?!» Окинул
взглядом улицу и в убогости кособоких домишек, тоже увидел своеобразную
красоту. И тут вспомнились слова бабушки, что и с глазами можно быть слепым. «А
я разве не слепой?!» Петька застыл от охватившего чувства – прозрел! «Если мне
и дальше все так будет открываться, увижу Бога!» Снова посмотрел на Барыню, на
витиеватые завитушки, вычерченные рылом на земле, и понял: она-то никогда не
будет рваться в другую жизнь, мечтать о цветущем луге. Ее жизнь ограничена
кругом возле ворот, как у хозяина - забором. Так что особо и следить-то за ней
не надо. Обычно в пять, когда в их халупе пикало радио, Барыня, призывно
хрюкая, направлялась к воротам. Петька – следом. Мария Степановна ждала их.
Сегодня она тоже смотрелась иначе. Словно нарядили ее в волшебное платье,
проявляющее красоту.

Петька каждый вечер с удовольствием поливал Барыню из
шланга, тер спину и бока щеткой. Вода с журчанием стекала куда-то в яму в
огороде, а пол влажно блестел, отдавая прохладой. И сам обливался – благодать!
На веранде уплетал заработок: щи, огромную котлету с картошкой, запивал это
целой кружкой компота. А на сытый желудок все сильнее свербело - посмотреть телевизор.
Глянуть, как это можно пробежать взглядом тысячи километров, сидя в избе. И
хоть дальше веранды не пускали, в глубине души считал, если по справедливости,
то жить должны втроем – он, бабушка и Мария Степановна. Кузьме Мефодьевичу и
одному хорошо. Его как бы вообще не было - так себе, тень мелькала, и все.
Петька уже не спешил домой, старался больше помогать хозяйке. Несмотря на
запрет мужа, Мария Степановна обещала как-нибудь включить телевизор, но пока не
решалась. Мол, он сказал, что смотреть в нем нечего, только зря лампы жечь, а
будет путевое - разрешит.

Однажды работник уже поднялся из-за стола и, весело
переговариваясь с хозяйкой, собирался домой, когда с работы раньше обычного
пришел Сапрыкин. 

- Ну, как? – бросил жене, посмотрев на повеселевшего от
сытной еды Петьку. – Люди работают, а вам, гляжу, праздники тут!  

- Все делает, молодец! – похвалила хозяйка. - Послушный,
смирный…   

Сапрыкин неопределенно хмыкнул, глядя на работника с
немым вопросом, но тот попрощался и поспешил домой.

- Наелся, напился, а теперь молиться! – вдруг бросил
вслед Сапрыкин. – С бабкой Нюрой каждый день, поди, поклоны бьете? Сколь помню,
все молится да за нос ловится!  

Петька помрачнел и обернулся. Хозяин стоял в той же
горделиво-обиженной позе, что и в первый день знакомства, только улыбался с
самодовольной ехидцей.

- А вам-то что?! Бабушка плохому не учит...

 Петька брел к своей калитке, памятуя слова бабушки о
том, что безбожников надо жалеть. Пытался пожалеть Сапрыкина и не мог, не
получалось - плюнул.

Круг дня замкнулся, опускалась теплая ночь, завтра
наступит другой, - а это все ближе к желанной цели, - учиться и закончить
школу. Там, как и в доме за забором, тоже появилась близкая душа - та самая
классная руководительница. После памятного разговора у директора пришла к ним
для беседы. У них Галина Ивановна была такой же, как Мария Степановна в
отсутствие мужа. Простая, обычная женщина, совсем не злая. Вздыхая, осмотрела
убогое жилище, покачала головой, и сели на крыльцо. Петька, не понимая почему,
признался ей в своей вере в Бога, чего в школе никогда и ни за что бы, не
сделал.

- Я знаю, - сказала она.   

- А заступились! Почему?              

- Так надо было… мне. До этого директора был один тоже
неверующий, не чихнет без партии. А когда помирал, сказал: а Бог-то есть! – Они
еще помолчали, прислушиваясь к тишине, и учительница снова вздохнула. – Ты
верь, пожалуйста, но пойми, у нас, педагогов, должно считаться, что Бога нет.
Учил же историю… Была революция, стала Советская власть… Безбожная… Понимаешь,
Петя, это политика государства. Идеология такая! Поэтому, Петя, свою веру не
выдавай словами, чок-чок зубы на крючок! Крестик прячь… И я не скажу. Ну,
выгонят нас с тобой из школы - и чего хорошего? А когда еще в Бога все поверят
- неизвестно. Чего мы с тобой добьемся?! Договорились?

Петька помолчал.

- Да.

III

 

Барыня паслась на травке, а Петька упал спиной в пырей,
нетронутым оазисом зеленеющий у забора, и раскинул крестом руки. Ни облачка,
только точка коршуна высоко-высоко выписывает плавные круги. Погрузился
взглядом в бездонную синеву: лежал точно в колыбели, ни о чем не думая с
мыслями чистыми, как это летнее небо. Ах, какое ослепительное счастье - плыть в
огромном мире, ощущать под собой несокрушимую твердь, вместе с Землей нестись
куда-то в бесконечные дали. Увы, вечно пребывать в высоком полете невозможно.
Вот и сейчас, только размечтался - припожаловала Барыня и, хрюкая, хотела лечь
рядом.

- Еще чего?! А ну-ка, пошла!

 И она, взмахивая ушами, послушно удалилась в кювет, в котором
еще не просохла грязь от недавнего дождя.

А Петька вдруг показался себе маленьким, одиноким и
никому не нужным.  «Только бабушка меня и любит! Рыжий и тот отвернулся,
считает, что я его на Барыню и Тарзана променял». За огородами подает голос
кукушка, вот по травинке взбирается букашка, другая, наоборот, ползет вниз. Все
что-то делают, куда- то стремятся. «Живут, а зачем? Я-то не букашка, чтобы
быть, как Сапрыкин, сам по себе. Почему так: думать про Бога можно, а говорить
нельзя?! А может, все, как Галина Ивановна, притворяются, что Бога нет? Только
врут на людях? Значит, не любят друг друга. У меня, слава Богу, есть, кого
любить – бабушку. Но одной ее мне не хватает». Вспомнил бабушку, и мир засиял.
Петька напевно с благоговением, какого раньше не испытывал, произнес молитву:
«Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится Имя Твое, да приидет Царствие Твое,
да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам
днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи
нас во искушение, но избави нас от лукавого».

Он любил эти непонятные слова, выученные им еще до школы.

 - Ты слушай, Петя, слушай - все поймешь! – наставляла
бабушка, без устали повторяя «Отче наш».

И он вслушивался в родной голос, в звук молитвы и верил,
что подрастет и ему откроется что-то очень важное, что уже знает и бережет
бабушка. Слова «Отче наш» таили загадку, наподобие семян неизвестных пока
цветов, которые должны прорасти, дать всходы, вырасти и украсить землю.

…По воскресеньям Сапрыкин осматривал дом, возился на
огороде, подметал и без того чистый двор, а напоследок с молотком обходил
забор, укрепляя гвоздями итак прочно прибитые доски. Мария Степановна при муже
обращалась к Петьке коротко: сделай то, сделай это. А вот Кузьма Мефодьевич
молчал так, что было понятно: кто чего стоит, кто и зачем здесь нужен, и зачем
он – хозяин. Скупой на ласку, он иногда трепал Тарзана за шею, но каждый день
чесал Бырыне за ухом.

Лишь однажды спросил у Петьки, нравится ему у них или
нет.

- Ну-у, так, ничего, - неопределенно ответил он, мол, не
нравилось бы, так не работал.

На лице хозяина мелькнула тень неудовольствия: де, должен
считать за счастье, что его приютили. Но Петька соблюдал обет молчания, данный
Марии Степановне. Чуял, что с Кузьмой Мефодьевичем отношений лучше не иметь. А
тот от выходного к выходному все внимательнее присматривался к работнику,
особенно, когда на лице у того светилось хорошее настроение. Сам-то Сапрыкин не
улыбался, не любил, когда улыбались другие. «Скорее бы в школу! - каждый раз
думал Петька. - Какое мне дело до Сапрыкина, если родная жена - и та с ним
ужиться не может, плачет и только притворяется, что любит. С хозяином только
Барыне хорошо, так она же свинья. Ей лишь бы ведро кормежки навернуть!»

Если по правде, Петька поправился на соседских харчах, но
хозяина - не любил. При нем жизнь в доме как бы ужималась в невидимый шар, за
пределы которого не могли вырваться даже мечты. И он шмыгал мимо, старясь
держаться подальше от Сапрыкина.

 Однажды Кузьма Мефодьевич вынес из дома нечто, сложенное
четырехугольником.

- Вещь! – уважительно сказал он.

Петька только что закачал воду и блаженствовал на
скамейке. Когда хозяин развернул ее на траве, посередине появился прямой
окантованный вторым слоем брезента вырез. Вещь была в серо-зеленых пятнах.

- Не видишь?! Плащ-палатка, - в ответ на вопросительный
взгляд бросил хозяин. – Трофейная! Волглая!

Впервые он поделился своими заботами, и во мраке их
отношений для мальчишки вспыхнул огонек, сердце порхнуло навстречу: а может,
хозяин совсем не такой, каким кажется? Может, он только притворяется плохим,
как сам Петька в школе – безбожником?

- О-о-о! – восхитился он. - Вот это да-а, трофейная!
Потрогать бы!

- Потрогай, - разрешил хозяин. - Только не вздумай ходить
по ней. Трава не отстирывается. Повертись тут, чтобы воробьи не обосрали. -
Медвежьей походкой поднялся на крыльцо и скрылся в доме.

 А Петька впился взглядом в брезент и перед ним
развернулись ожесточенные бои за Родину с душегубами-фашистами, которые сплошь
были в плащ-палатках, квадратные и беспощадные. Они лезли и лезли на наших.
Сапрыкин среди героев - смело строчит из автомата ППШ, и гады ложатся рядами,
травой под литовкой. Петька тоже не жалеет патронов, на дно окопа веером
сыплются гильзы. «За такое все можно простить фронтовику, все стерпеть, -
думает боец. – Даже подковырку насчет молитвы. Не зря Мария Степановна терпит
его. Он вещь бережет – память о друзьях-товарищах».

Он с ненавистью посмотрел на стайку воробьев, рассевшихся
на заборе со стороны их ограды и тоже с любопытством разглядывавших
плащ-палатку. Схватил метлу и так заорал, что из дома выскочил  Кузьма
Мефодьевич.

- Что случилось тут?!

- Воробьи! – объяснил Петька, ставя метлу на место.

Вышла Мария Степановна, а Сапрыкин развел руки, раскрыл
рот, постоял так с минуту и, наконец,  сказал:

- Молодец! Только чего вопить, не пожар же?!

Хозяйка поддержала Петьку:

- От энтих засранцев, Кузьма, спасу нет! – пожаловалась
она. – Пугало твое и то обгадили. Уж клубнику поклевали! Спасибо Пете за кота
-  теперь у нас воробьев ловит!  

Хозяин насторожился, затем неопределенно хмыкнул и
произнес:

- Это, конечно, номер! Это хорошо-о-о…    

Петька и сам только узнал, что Рыжий расширил охотничьи
угодья: «Видать считает, будто мы с ним тут хозяева». А Сапрыкин продолжал.

- Не он ли блажил по ночам с кошками, что мы с Мареей
спать не могли?

- Так зато с ягодой будете, - заметил Петька.    

Сапрыкин хмыкнул на этот раз дружелюбно, перевернул
плащ-палатку и распорядился караулить дальше. Петька снова очутился на фронте,
но уже бравым командиром с орденами на груди и, повоевав, уже собирался к
соседке Тане, когда  Кузьма Мефодьевич опять появился на крыльце. Как хозяйка в
первый день Петькиного пребывания здесь, сел на скамейке к нему вполоборота, не
спеша закурил «Беломорканал». Всем видом давал понять - дело у него важное.

- Ну, Петя, за сколько кота продашь?

Петьке и в голову не приходило продавать Рыжего, и он
пожал плечами, не зная, что ответить.

- Тебе-то он зачем? А мы без варенья сидим… Давай за
трехлитровую банку…                     

«Как это «зачем»?! – возмутился про себя хозяин кота. –
Но, с другой стороны, и, правда, зачем?» Никогда не задумывался, для чего они
нужны друг другу. Подобрал Рыжего на улице, маленького, в осеннем снежном
дожде, беспомощного, тонюсенько и жалобно мяукающего. Котенок с такой надеждой
смотрел на Петьку своими мутно-синими бусинками, что он, не задумываясь,
спрятал его на груди и рванул домой. Вспомнились их игры, какой кот умный,
ловкий, как бесконечными зимними вечерами ходил в избе по пятам, не отпуская ни
на шаг. Рыжий и бабушку любил, несмотря на то, что доставалось батогом, чтобы
не путался под ногами. Но видел, что Петька любит бабушку, и все ей прощал. А
когда он становился перед Богоматерью, крестился и шептал бабушкины молитвы,
Рыжий смирно сидел рядом. Это были минуты радости и покоя, словно ветхая
избушка перемещалась вдруг куда-то, где были все: и бабушка, и родители, и где
был свет и тепло. Петьке казалось, что его видит Сам Бог.

Стало погано, что за Рыжего предлагают варенье, а сосед
наседал, мол, давай тогда – за деньги.

- Он мне нужен!  - отрезал Петька.

Сапрыкин откачнулся от собеседника, и морщины на его лбу
волнисто углубились, напоминая стиральную доску.

- Да и убежит он. На цепь же кота не посадишь.

Кузьме Мефодьевичу это показалось убедительным, и он
согласился.

- А, ладно. И так пользу делает! За бесплатно…

 Барыня уже визжала и хрюкала, просясь на травку.

- Веди, - закончил разговор Сапрыкин.

Сегодня Мария Степановна таинственно поманила в дом
смотреть телевизор. Хоромы! Три огромные комнаты и кухня. Диван, кресла, ножная
швейная машинка «Зингер», столы, кровати. По стенам - ковры и даже батареи
автономного отопления. «Рекорд» стоял в углу на тумбочке, прикрытый салфеткой в
васильках. Она сняла ее, аккуратно повесила на спинку кровати. Телевизор! С
виду-то обыкновенный ящик со стеклянным, похожим на выпученный глаз экраном.
Сел на стул и стал ждать.

- Сейчас поверну штучку, и немного погодя фигурки
забегают, - сообщила Мария Степановна.

 Щелкнула выключателем, внутри загудело, послышался
голос, стало светлеть, и вдруг нарисовался мужик в галстуке со строгим лицом.
Стал рассказывать о достижениях, трудовых победах по всей стране, о том, что
советский народ своим ударным трудом уверенной поступью шагает к коммунизму.
Потом появился завод, где и вправду трудилось много людей. Здесь еще один, в
рабочем халате, тоже бодро говорил, что социалистические обязательства они
перевыполнили, что задание партии им по плечу. Мол, так считает весь их
трудовой коллектив, стоящий на ударной вахте. Показали, как спускали с верфи
корабль, который с разгону носом въехал в море и закачался. Здесь тоже было
полно радостного народа, выступали и также благодарили самое большое начальство
страны.

Смотрели уже час. В телевизоре была ожившая мечта о
будущем, и Петька решил, что будет вместе со всеми строить коммунизм.

- А кина-то кажут? – не отрываясь от экрана,
полюбопытствовал он.  

Мария Степановна спохватилась и выключила «Рекорд».

- Не знаю, Кузьма раз десять включал, все про коммунизм,
да про партию. Плюнул, мол, ждать будем…   

- А мне понравилось про коммунизм, - сообщил Петька. –
Разве плохо, когда всем хорошо?   

- Ты молчи больше! Посмотрел - и будь доволен.   

Быть смирным, понял Петька, - совсем неплохо. Вот только
хозяину все больше не нравилась их дружба с Марией Степановной, и он,
догадываясь о ней, наливался неприязнью, которая, подобно испорченному воздуху,
быстро становилась явной. А Сапрыкин не очень-то и таился. Каждый день, приходя
с работы, если заставал Петьку, бросал жене:

- Что этот молодец против овец сегодня опять у тебя
молодец?! – словно  хотел, чтобы Петька хоть что-нибудь набедокурил.

- А что он? – пожимала плечами. – Ничего не
скажу.                    

В очередное воскресенье Сапрыкин снова усадил работника
на скамейку напротив себя и, доставая папиросы, спросил:

- Ну, как жизнь?

- Ничо, - ответил Петька, чуя недоброе и усиленно
соображая: что делать?  

- Слышал, в школу штаны надо? – хозяин закурил, затянулся
и, выпустив дым, добавил. – Без штанов, конечно,
нельзя.                               

Работник пожал плечами.

- Так-так, - Сапрыкин хотел было продолжить, но тут у
Петьки созрел план. Он задал свой вопрос.

- А интересно: как вы на фронте фашистов косили? Как вещь
у них отобрали?                               

Сапрыкин помедлил, решая что-то про себя, и, наконец,
произнес.

- А я, слушай, не дурак! Я прятался! – он умолк,
внимательно исподлобья  глядя на работника.  

И Петьке захотелось поиграть, попритворяться, ну не
дохлым, как кот, а так – подыграть. Куда все покатится? 

- Дэ-э-э, чего-чего, а дураков у нас пруд пруди! –
подтвердил Петька, и хозяин вдруг улыбнулся. То ли оттого, что высказался, то
ли, что нашел в работнике правильного собеседника. Видать, за молчаливую жизнь
и у Сапрыкина накопилось столько, что надо было высказаться до самого донышка. 

- Вот тут, Петя, ты прав… - он замолк, явно вспоминая
знакомых «дураков». - У меня начальник, зав. складом, дурак, каких белый свет
не видывал! Ворует помногу, но редко. А сколько веревочка ни вьется, все равно
конец будет. При мне уже трех упрятали, а я, кладовщик, – все на месте. Мне
команду дает: бери, только документы правильно оформляй. Думает, если сядем, то
вместе. Ну и дура-а-ак! – Сапрыкин взглянул Петьке в глаза и продолжал: - А
почему  дурак, знаешь? Нет? Я-то беру с разрешения, выходит, не ворую, я
исполняю. Это раз. А два - то, что я, не как он, беру помаленьку, но часто. Как
курочка… 

Петька слушал и гадал: зачем и для чего Сапрыкин все это
рассказывает? «Мария Степановна, понятно, меня за человека считает, а этому что
надо, если я для него – букашка?»        

- А ты говоришь: не укради! – продолжал Сапрыкин. – Все
воруют - так по природе устроено. Пчелам дай сладкую водичку, только водочки
чуток плесни - и они в чужой улей за медом полетят.    

- Я не ворую.     

- Э-э-э, это временно. Погоди, больше меня наворуешь… Я,
Петя, по-соседски, помочь в одном деле… Сказать?  

- Воровать не стану!     

Кузьма Мефодьевич изменился в лице.

- Ну, конечно, где уж вам, чистоплюям, да нам подсобить!
Вам бы только креститься, молиться да через нас кормиться! Во что верите-то?!
Во что! Ведь не скажешь, ну не скажешь же!

- Почему это?  – удивился Петька. – В Бога.

- Верят в то, что потрогать можно. Я вот верю в себя! На
себя и надеюсь, - Сапрыкин ткнул большим пальцем в грудь. – Вот он я!

А Петька думал о бабушке. Она не заставляла верить,
ничего не доказывала, а вот не соглашаться с ней и в голову не приходило, и он
все больше злился на хозяина, но терпел. Обещал же быть смирным.

- А-а-а, молчишь? Ну и дурак! - Сапрыкин тоже умолк,
видя, что криком верующего не возьмешь и погодя, спросил: – Если Бог такой
хороший, чего же тебя в голодранцах держит?! Не желаешь подсобить, а я за
просто так должен брюки дарить? Просто так и чирей не соскакивает. За Христа
ради? Так мы не верующие! Вот ты мне помогай по хозяйству так, за Христа ради.
Ась?

Петька молчал.

- То-то!

Чем больше безбожник входил в раж, тем сильнее Петьке
казалось, что тот не очень-то уверен в своей правоте, но и ответить не мог –
так Кузьма Мефодьевич  все перевернул, что можно даже согласиться. От такой
мысли стало поганее, чем от предложения варенья за кота. «Вот Сапрыкин против
Бога бьется. Он ему воровать мешает. А школа?.. Почему школа против Бога? Чем
Он ей мешает?.. Получается, что школа похожа на Сапрыкина. Неправда у них одна
– безбожная!»

- Ну, верь! - с показным равнодушием пожал плечами
Сапрыкин. - Хватишься, да поздно будет. Вижу у вас тут с Мареей дружба, а я -
лишний! Одна сказки про коммунизм желает смотреть, другой Бога придумал. Не
видать тебе штанов, как своих ушей!

Петька метнул злой и растерянный взгляд на соседа – тот
сидел с довольной физиономией и собирался курить. «Какой же он… - запнулся, не
зная как назвать. – В общем, хитрюга! Не, а если Бога нет, чего он тогда
бьется-то так? Как будто знает, что Он есть, но хочет, чтоб Его не было!»

 - Вот, подумай хорошенько, - добавил хозяин. –
Надумаешь, скажешь.

На том и расстались. «В школу придется идти махорником»,
- вздохнул Петька. Путь от ворот до их калитки показался длинным, дом красивой
девчонки Тани далеким, а мечта о дружбе с ней стала  неощутимой, точно воздух в
горсти. 

Дома осмотрел брюки. Они были чисто шерстяными,
перешитыми из отцовских флотских клешей, стали немного коротковаты, но беда,
что на заду в двух местах сильно протерлись. Он мараковал, как лучше заштопать
их, когда из комнаты вышла бабушка и спросила.

- Что за горе, Петя?!

- Воровать заставляет, - кивнул в сторону соседей. – А
нет - так брюк  как ушей не видать!    

Она присела на длинную, во всю стену, лавку и вздохнула.

- Ворованное - что брошенное - без пользы оно… Помяни мое
слово, Петя, все у них прахом пойдет!    

- Все, мол, воруют… Даже пчелы!   

- Вот наказанье-то! Пчел и тех ославил… Даже не знаю,
милый, чего и делать.

- Рыжего просил за варенье, потом за деньги. Полезный для
них - воробьев гоняет.

- Кота?! Да его в мешок посади, унеси хоть куда - все
одно дорогу обратно найдет, – бабушка вдруг приободрилась, приосанилась, будто
сбросила десяток лет и заявила. - А вот что, пойду-ка, похлопочу, чтоб честно
дал заработать.

Петька не помнил, когда она выходила за ограду, и
принялся отговаривать от затеи: хватит ли сил? Но, несмотря на просьбы на худой
конец сходить вместе, твердо сказала, мол, дело серьезное, управится сама, а он
- еще не дорос.

Нащупывая ступеньки батогом, спустилась с крыльца, дошла
до калитки, держась за жердь двумя руками, передохнула и двинулась дальше.
Петька караулил поодаль, готовый в любой момент поддержать за руку. На
удивление, она, перешагивая через вырытые Барыней канавки, добралась до ворот и
постучала по ним батогом. Забрехал Тарзан, и скоро дверь на створе приоткрыл
сам, высунулся в просвет и удивился: чего надо?

- Здравствуйте-ка вам! Мира да добра! – она
перекрестилась. – Дай Господь счастья да благополучия вам!

- Чего, чего?! – Сапрыкин сквасился и поспешил
отвязаться. – Мы не подаем!

- Я не за милостыней, милый. Я с просьбицей кланяюсь, -
она, и без того согнутая в крючок, снова крестясь, низко поклонилась Сапрыкину.
Он распахнул дверь, в упор уставился на бабушку.

- Нельзя ли, уважаемый, Петьке в школу на штаны
заработать? Воровать мы не умеем.

- Чего!?

- Тюремщиков, говорю, у нас сроду не бывало, - пока Сапрыкин
думал, бабушка повторила вопрос: - Ась? Воровать-то грех… Мы люди не привычные,
а штаны, слушай, нам шибко надобны.

- Меня, про между прочим, Кузьма Мефодьевич зовут! – он
сообразил, для чего она пришла, и поинтересовался: - А что же это ты, молельщица,
к грешнику-то припожаловала? Что гром разобьет, не боишься?! Или в смолу 
попадешь?!   

- Чай, сам не попади, безбожник!

Петька хотел выйти и заступиться за бабушку, но тут
Тарзан так гавкнул за спиной Сапрыкина, что тот вздрогнул и чертыхнулся.

- Цыть!   

- Царица небесная! Спаси и помилуй! – перекрестилась
бабушка. – Так как? Пущай заработает.

- Его кто заставляет воровать? Так, помочь маленько... А
он, видите ли, с характером. Упорный!

- Дак ить Петька-то никогда не врал!

- Ххэ, «не врал», а сегодня взял да соврал!

Он хотел было закрыть дверь, но она взмолилась:

- Христом Богом прошу, не забижай дитенка! Сирота он
безответный.

Петька слышал, что Сапрыкин усиленно засопел - значит,
разозлился. «Господи! Нашла, кого просить», - злясь от стыда и беспомощности,
подумал Петька. 

- Чего взялась тут мне… Учить тут… Будто мне надо! Я
знать не знаю… Обидел тут вас! Он сам, кого хочешь обидит! Пою, кормлю, не
переработался… Чего еще от меня надо-то? Никто силой его ко мне не тянет. Не
нужен он мне такой! – Сапрыкин резко захлопнул дверь и, что-то бубня, удалился.
Прогремела цепь, и все стихло.

Бабушка стояла перед закрытыми дверями, ухватившись
обеими руками за батог, не в силах сделать шагу, Петька подхватил ее под руку.
Пока брели до дома, бурлил от негодования и обиды: как можно так  врать, а
бабушка выдохнула только одно слово: «Нехристь!»

Она легла, а он, сидя на крыльце, думал: «Никто Сапрыкина
не грозит выгнать с работы, как учителей из школы, никто не заставляет
возводить напраслину, а он, взял и соврал бабушке, будто бы я ей соврал. Что
теперь она думает? Конечно, не поверила, но почему-то промолчала». Петька на
цыпочках вернулся в дом посмотреть на бабушку, если отдохнула, расспросить обо
всем. Лежала, плотно сомкнув веки и губы, платок сбился набок, и на подушке
рассыпалась прядь. «Даже не поела! Совсем жить не хочет!» - он заплакал и вышел
во двор.

 Все отходило ко сну, а Петькины мысли гудели в поисках
ответа: что делать завтра? За два месяца привык к сытной жизни, к Марии Степановне,
Барыне и Тарзану. И вот - оборвалось. Сам-то, конечно, не пойдет на поклон,
бабушка сходила и что? Ночами август давал знать о себе холодом – зябко,
муторно. Слышно, как за забором осторожно закрылась дверь веранды, скрипнули
ворота, и через час мимо их калитки с пыхтеньем обратно прошел хозяин. Что-то
глухо упало. Из-за забора потянуло «Беломором». Петька уже хотел идти в дом,
когда Кузьма Мефодьевич закончил перекур и снова отправился, видать, на склад.
«Ничего себе «курочка»!» – удивился парнишка.

Дома, не раздеваясь, упал на кровать лицом к стенке - так
делал всегда, когда было тяжко и одиноко. Ему мнится черное, без единой
звездочки небо, и он сам в этом мраке – черный, бестелесный. Только слышит:
где-то злорадствует Сапрыкин: «Я тебя вижу, а ты меня – нет! А потому, что тебе
только кажется, что ты черный! Ты же светишь, как луна! Здесь мы дух за тысячу
километров чуем. Ну-ка, где он, твой Бог?! Покажи мне!» Как только он произнес
это, кругом просияло, и Петька оказался в диковинном саду. Добродушные шмели
разносили пыльцу по цветам. Сверкая под солнцем, бежала речка, и в ней, словно
она была небом, плыло белое облако. В теплом воздухе разливался чудный аромат,
и один цветок особенно понравился Петьке. Голубенький, его нежные лепестки
раскрылись навстречу доверчиво и с надеждой, как когда-то глаза-бусинки котенка
во мраке снежного дождя. Только протянул руку взять цветок, как вдруг над
облаком, которое было в речке, над ее серебристой водой увидел Богоматерь с
сияющим Ликом. Она была в длинных одеждах, высокая, стройная, строгие и плавные
линии были несравненно прекраснее, чем все, что ему доводилось видеть. Она была
как бы невесомой, с кротким, внимательным взором, но такой реальной, что у
Петьки не возникло и тени сомнения в Ее существовании: Она есть и смотрит на
него. «Не бери цветок, Петя! Он должен цвести! - сказала она. – А молись за
бабушку! За себя молись, чтобы укрепил Господь душу твою!».

Петька потянулся к Богоматери, побежал к ней изо всех
сил, цветы слились в сплошную радугу, а Она все там же и там же. И от этого ему
жутко, мучительно больно и стыдно - такой медленный! «Как же так?! - удивляется
он во сне. – Так-то я рядышком с Ней, каждая черточка видна, а приблизиться не
могу!». Воздух прозрачный, теплый, нежный, радостный – ласкает щеки и Петька
преисполнен счастья, которое исходит от Этой Девы. Он тянет к Ней руки, моля об
одном: побыть рядом, страстно желает сказать, что любит Ее, и обязательно будет
молиться, но не может проронить и слова и только слышит: «Молись за бабушку,
Петя! Укрепи Господь душу твою!» И голос Ее соединил Петьку со светом
наступающего дня. 

IV

Он открыл глаза от громкого стука в окно.

- А кто воду будет закачивать?! – крикнула Мария
Степановна.        

- Я щас, щас я! – он спрыгнул с кровати и мигом оказался
у насоса.

На Петькином душевном небосклоне от вчерашних событий
лишь серое облачко. Мария Степановна не стала даже обсуждать. Только сказала,
что Кузьма такой и есть - бука нелюдимая, что он и сам дотащил цемент, -
дорожку бетонировать, а насчет брюк, развела руками, мол, пока сама ничего не
знает  - подневольная.

Он закачивал воду, когда вспомнил, что забыл с утра
помолиться, попросить за бабушку у Богоматери.

- Господи! Прости раба твоего Петьку! Дай Бог здоровья и
сил бабушке, – сказал он, бросая насос и крестясь.

Вода уже плеснула через край, а он сегодня не обрадовался
ни окончанию трудной работы, ни сытной еде, ждущей его на веранде, ни общению с
Марией Степановной.

- Что-то не в настроении, Петя? – спросила она.

- Да так, - отмахнулся он.

Вечером он сказал Богоматери все хорошие слова, которые
знал. Потом долго молился за бабушку, - совсем слегла, ничего не просила,
только пила воду. Со вчерашнего дня она так и не проронила ни слова, лишь
крестилась тонкой, как веточка, рукой, и ее синеватые губы шевелились. Петька
понял: скоро помрет. Он в одночасье повзрослел, стал неулыбчивым, замкнутым и
задумчивым. Каждый день молился за нее, чтобы не дал Господь сгинуть во мраке,
дал ей жить на небе.

Остальное все бы ничего, да были выходные  – был дома и
Кузьма Мефодьевич.

- Ты, Петя, тут без году неделю, а я всю жизнь маюсь, -
говорила Мария Степановна. – И уйти некуда, и силушек нет! Пугало и пугало
огородное…

Они с мужем ходили мимо друг друга с каменными лицами,
демонстративно отворачивались, и Петька догадался: поругались. А потом и Мария
Степановна обронила, мол, Кузьме надо, чтобы она работника в узде держала.

- А что держать-то, когда добросовестный…

По воскресеньям Петька считал часы до дома и дни до
школы, замечал, хозяину такая жизнь тоже не нравилась. Он все чаще суетился во
дворе, искал, что бы такое сделать, хотел обратить на себя внимание. Петька
чуял: что-то случится, так долго продолжаться не может. Но произошло
неожиданное. Он качал воду, сдувая с носа капельки пота, чмокали клапаны,
повизгивала Барыня, потягивался и бренчал цепью Тарзан, белокрылая бабочка
порхала перед глазами. То садилась на насос, складывая и раскладывая крылья, то
снова мельтешила в воздухе. Вдруг желторотый воробей подхватил ее и уселся на
заборе. Бабочка трепыхалась в клюве, и птичка вся извертелась, пытаясь
справиться с ней. Со стороны крыльца Петькиной хибары, цепляясь когтями, на
забор заскочил Рыжий. Воробей едва успел улететь из-под усатой морды. Кот
недовольно заорал, Тарзан злобно зарычал и разразился оглушительным лаем, из
дома выскочил Кузьма Мефодьевич.

- Что такое?! Чего опять тут?

- Кот, - сообщил Петька.

Рыжий шел по забору злой, хозяином взирал сверху и шипел
на пса. Тот взбесился, из пасти летела слюна, хрипел, захлебываясь лаем.

- Подь ты к черту весь! – глядя на Рыжего, закричал
Сапрыкин. Схватил на галечной дорожке увесистый голыш и запустил им коту точно
в голову. – Ни днем, ни ночью покоя нет! – с обидой сказал он и скрылся.

Рыжий упал обратно в свой двор, а Петька только и успел
рот раскрыть. Постоял в растерянности и рванул домой. Кот лежал у забора с
выбитым глазом, на кончике уха божьей коровкой застыла кровь, лапки и хвост
подергивались в предсмертной судороге. На этот раз Рыжий не притворялся. Петька
закопал его здесь же, во дворе, и в нем что-то оборвалось и исчезло навсегда.

Мария Степановна, узнав, что бабушка при смерти,
приготовила похоронные принадлежности. Смотрела на Петьку добрее, жалела. Один
раз даже погладила по голове и сказала, чтобы не забыл постричься к школе. До
первого сентября оставалось всего-то две недели.

Петька встретил Таню, когда шел в магазин за хлебом. За
лето подтянулась, повзрослела, стала красивее. На ней новенькое синее платьице,
через которое уже проступали груди, на стройных ногах туфли. Шла с авоськой и
чему-то улыбалась.

- Здравствуй, Таня, - смело сказал Петька.

- Здравствуй, - и прошла, едва скользнув взглядом.

Но ее серые глаза обожгли, заставили биться сердце, в
мгновенье оживили мечты о взрослой жизни. Оглянулся. Ах, как красиво шла!
Помахивая сеткой,  плыла в прохладном августовском воздухе, словно в своем
синем платье сошла с неба, а не приехала из какого-то там лагеря. Девчонка что
надо! Не то, что эти вечно надутые отличницы, у которых даже походка и лица
похожи на учительские. Слова у них правильные, а противные, вроде
дистиллированной воды, которую Петька пил на уроке химии. Скоро чаще будет
видеть Таню, и она все равно поймет, какой он хороший.

Осень повсюду настойчиво заявляла о себе. Трава пожухла и
пожелтела, лишь вдоль заборов еще выбивалась зелень. На тополях - седые пряди,
листья ведут речь не так нежно и таинственно, сухим бумажным шорохом отвечают
на вздохи ветра. Не посидишь допоздна на крылечке, не помечтаешь: холодно, да и
заботы подступили вплотную, как соседский забор. На тетради, учебники и уголь
деньги, слава Богу, есть, а скоро и картошку копать. Вчера бабушка впервые
после общения с Сапрыкиным сказала: «Прости, внучек!», немного поела и снова
затихла - то ли во сне, то ли в полудреме. Вспыхнула надежда, еще поднимется,
поживет.

Сегодня Кузьма Мефодьевич, неприкаянно потыкавшись по
двору, сообщил: будет колоть Барыню, а то ему шибко тоскливо стало. Они втроем
были в ограде, Мария Степановна вдруг осмелела и напустилась на мужа.

- Добрые люди морозов ждут! Если худо, выть на улице
надо, а не свиней колоть. Кота убил, а сам!..

- А что сам-то, что? Белены объелась?

- А то - блажишь по ночам, я аж подскакиваю. Хуже кота! -
повернулась к Петьке: – Толкну, соскочит, глаза выпучит и мычит. Бешенный...
Меня аж на колоти берет! Не сплю, хожу, как ватная. Собирался же дорожку
цементировать! Занимайся!

- «Бешенный», «бешенный»! – передразнил жену. – А песок
где? А спросят, откуда цемент, если песок без него выпишу? Ты хоть знаешь,
сколько надо песку? Нашли жеребца. Скоро уж запрягать начнете! На меня, про
между прочим, и так народ косится.     

- Ты сам не косись, и на тебя не будут, - гнула свое
Мария Степановна.

- В общем, на то лето работа. А мясо на продажу.

- А орешь чего?  Шилом в зад тыкают?

- Снится! – Кузьма Мефодьевич обречено махнул рукой и
вздохнул.

- Поди-ка, коммунизм!? Говорят, одеялы бо-о-ольшие общие
будут! – подначила она, но Сапрыкин отмахнулся. 

- Хуже, Марея, хуже! - Он подозрительно глянул на жену,
потом посмотрел на антенну. - Не, а ты откуда про одеялы знаешь?

- Откуда надо, оттуда и знаю!

- Ну, в общем будто бы я голый попал куда-то на завод.
Кругом ржавые шестерни с дом – крутятся, скрипят! Всякие рычаги ходят, все в
чаду, в копоти, шум, свист. Баки, а в них что-то гудит и шлепает. Куда ни
глянешь - цеха, цеха… Интересно: хожу безо всего – производство! Одни бабы в
спецовках, старательные, смирные… На меня ноль внимания, будто и не мужик.
Видать, думаю, зарплата хорошая, раз оторваться от дела не хотят. Захотел
убраться с предприятия, спохватился, а дороги не знаю. Страшнее, чем на фронте.
А кругом только бабьи задницы у механизмов, будто картошку перебирают. А я уж
чумазый весь. Подошел к одной, спрашиваю: как с вашего завода выйти? Она лицо
показала, хорошее с виду, правдивое, как у тебя, Марея, и так вежливо мне: мол,
вон дырка в стене, только через нее выйти можно. Я дурак, в дырку-то шмыг, а за
мной ее сразу железом закрыли. Впереди узкий проход метра три длинной, сзади
меня поршень толкает, а в конце механизм, как терка, - вверх-вниз. Вот-вот меня
перетрет. Я в крик! Кричу, что есть мочи. Все, конец мне! И вдруг сызнова в том
же цехе, опять те же бабы. Одна и говорит: надо главного вызвать, что-то терка
не берет его, попросил кто-то за него, что ли? Обсуждают при мне, будто я скотина.
Мол, такого варить нельзя, весь вкус испортит. Вот, думаю, где дуры-то меня за
свинью приняли! Сейчас главный придет, разберется. А главный по телефону им:
мол, нам без разницы, попросили, не попросили, мы всех варим, кто к нам
попадает. Производство не должно простаивать! Трите его, пока не перетрется!
Надеюсь, бабенки не совсем же дуры, сообразят, поди, кого на переработку
пускают. А они, как назло, старательные, обсуждают: мол, давайте так поджарим
его. Я им: вы что, совсем сдурели?! А они мне: мол, мы в свое время погуляли
хорошо, а тут срок отрабатываем, и сами рады выбраться, да не дано нам. И
палками меня, как свинью, прямо на сковороду в масло загнали. Я опять в крик!
Так и маюсь по ночам.

- Ну, это, Кузьма, скорее всего к болезни, – стихнув, сказала
Мария Степановна. – А вообще, бесполезный ты… Вот тебя бабы и пустили в
переработку!

- Ну, понятно, спасибо и на этом… Барыню колоть - к этому
сон!

Мария Степановна изменилась в лице и, молча, принялась
растапливать печь. Хозяин поставил разогревать паяльную лампу, сел на крыльцо
точить длинный нож. Тарзан чуял кровь, нетерпеливо сглатывал слюну, дрожал и
лез к Сапрыкину. Тот мягко покрикивал на пса, а Мария Степановна, поставив
кипятить воду, бестолково суетилась, будто потерялась в этом доме. Взглядывала
на Петьку мокрыми глазами, прося помощи и поддержки, но Петька и сам пребывал в
растерянности, понуро стоял у крыльца в ожидании указаний. Сапрыкин размеренно
водил наждаком по лезвию, которое вспыхивало на солнце, и на кончике загоралась
точка.   

- А если Барыня догадается, что в нее ножом тыкать
будете? - высказался Петька.    

- Я - колоть умею! – гордо сказал Сапрыкин, пробуя острие
пальцем и добавил. - Так что, молодец, твоя работа заканчивается!

«И, правда!», - сообразил работник.

- Свежатины откушаем и-и-и… Без штанов будешь. Я хотел
как лучше, да у кого губа толстая, у того кишка тонкая! Вообще я лично зла не
держу. Смирись! – Хозяин многообещающе взглянул на Петьку, но тот хорошего не
ждал.

- А как понять, «смирись»? – спросил он.                            

- Завтра скажу… Помочь тебе, конечно, надо.

Нож готов и Кузьма Мефодьевич позвал Марию Степановну.
Вышла  заплаканная, в фартуке, которым то и дело промокала лицо.

- Чего тебе?

- Будто не знает! – Пожаловался Сапрыкин. - Двадцать
первую Барыню колем, а она все дурой прикидывается! За свиней слезы льет, а
чтобы  мужа пожалеть - ее нету. Неси! – закричал он, и Мария Степановна, надув
губы, развернулась и ушла, вскоре вышла с эмалированным тазом. 

- Смотреть хоть убей, не буду! – подавая таз, сказала
она.

Сапрыкин стал отдавать команды.

- Бери! – указал он Петьке ножом на таз.

- А для чего? – поинтересовался тот. 

- Меня слушай и будешь молодец!

Таким деловитым хозяин был впервые. Стоял, сверкая ножом,
давал последние наставления.

- Ты, Петька, подержишь за ногу, за которую скажу, а
потом подставишь таз.

- А мыть что ли сегодня не будем? – робко спросил он.

- Еще один нашелся тут! – совсем разозлился Сапрыкин.-
Сказал же, слушай меня!

Они, согнувшись, зашли к Барыне. Та, выставив рыло,
добродушно хрюкая, обнюхивала их, явно принимая на постой, а Сапрыкин чесал ей
за ухом. Когда Барыня плюхнулась набок, коленом прижал ей ногу к полу, а
другую, - приготовив за спиной нож, - велел Петьке приподнять и крепко держать.

- Подождите, я тазом ей закрою глаза! – предложил Петька.

На этот раз Кузьму Мефодьевича передернуло и, сверкнув
ножом, зло закричал:

- Держи!

 На помощь с оглушительным лаем ворвался Тарзан. Барыня
со страху вывернулась из-под хозяина и вскочила. Пес метался и рычал, а глазки
у свиньи наливались кровью, изо рта закапала пена, она стояла между Петькой и
Сапрыкиным, решая: кого первого расплющить о стену. Страшно, а что делать -
неизвестно. Кузьма Мефодьевич, совсем согнувшись, было дернулся к дверце, но
свинья опередила, спиной проехавшись по его лицу, с визгом выскочила и ринулась
к воротам. Тарзан, гремя цепью, – следом, Петька - за ними. Пес вцепился Барыне
в хвостик – оторвал, остервенело, хватал за зад и ноги, но та разогналась, и
ничто уже не могло остановить ее. У ворот развернулась и сама схватила собаку
за морду так, что захрустели кости. На столбе спохватилась ворона: «Кар-ра-ул,
кар-ра-ул», - завопила она.

- Кышь ты… Орешь! Без тебя вижу - убивают! – не зная, что
предпринять, закричал на птицу Петька.

А Барыня мотала пса по гальке, пока не затих. Наконец
бросила лежать на животе. Он жалобно повизгивал, пытаясь лапами убрать с морды
окровавленные клочья. Сапрыкин матерился у клетки, размахивая ножом, а Мария
Степановна (ни жива, ни мертва) стояла на крыльце. Барыня ринулась обратно,
торпедой проскочила мимо хозяина, пробила не очень прочный забор в узком
проходе между баней и сараем, застряла в нем. Сапрыкин воткнул в рот папиросу
и, не прикурив, потрусил в огород. Пес скулил, из свернутого набок носа кровь
растекалась по земле. Петька погладил Тарзана, тот встал и, качаясь, поплелся в
конуру. А хозяин уже истошно кричал.

- Петька! Та-а-аз! Т-а-аз!

Рванул в огород. Барыня с окровавленным рылом и
ободранным туловищем торчала в заборе и жалобно хрюкала. Ее за ноги развернули
набок, и хозяин всадил нож в сердце, повернул несколько раз, вытащил и
подставил под рану таз. Кровь порциями, как вода из насоса, била из нее, стекая
на дно черной густой жидкостью. Петьку затошнило, а Барыня визжала непрерывно и
бесконечно долго, но звук становился тоньше и тише и, наконец, растаял в
воздухе. Сапрыкин приказал отнести кровь Тарзану и бегом обратно - тащить тушу
в ограду. Петька сообщил, что Тарзан теперь - без носа.

 - Делай, что говорю! – заорал тот. - Сдурели! Одна,
видите ли, жалеет, ничего делать не хочет, у  другого не все дома, третий без
носа! Делов мне тут понаделали…

Он топором расширил дыру в заборе и они, пыхтя, кое-как
заволокли тушу в ограду. Паяльная лампа добела разогрела лопату, и от ручки шел
дым. Кузьма Мефодьевич снова выругался, убрал лопату и велел сходить в дом за
керосином. Мария Степановна сидела на кухне, лицо уже было сухим, но строгим и
бледным.

- Как там, Петя? – спросила она.

- О-о-о, злой, хуже собаки…

- Всегда такой, когда колет… Загодя злиться начинает… А
нынче совсем… Свирепый! – она нашла керосин и, подавая, спросила: - Бабушка-то
как?

- Получше… Бог даст - поправится.

Сапрыкин заправил паяльную лампу и принялся палить тушу.
Поплыл противный запах горелой щетины. И Петька полюбопытствовал: мол, не такой
ли чад снился ему?

- А ведь и, правда, такой! – ответил он.

Когда туша  почернела, Петька поливал ее кипятком,
Сапрыкин тем же ножом скоблил до белизны, а пес все не подавал признаков жизни.

- Не сдохнет! – сказал хозяин. – А вообще… Мне такие не
нужны! Это ж надо, свинья загрызла! А если б на меня набросилась?!

Когда мясо опустили в погреб со льдом, а сало засолили,
Сапрыкин неожиданно предложил Петьке сесть с ним за стол. Петька отказался.
Есть не хотелось.

- Не заболел ли!? – удивился Сапрыкин.

- Нет.

- Тогда до завтра.

Петька плелся домой опустошенный - не стало Рыжего,
Барыни, Тарзана, считай, тоже. Оборвались невидимые кровеносные сосудики, и
оказалось, теперь уже вчерашние заботы были нужными и приятными. «Сапрыкину
что-то от меня надо! Теперь ему тоже совсем скучно. Ни за ухом почесать, ни
меня подкусить», - подумал Петька.

Дома лег, закинул руки за голову и стал думать: почему
кругом все не по-божески?! Надо врать, притворяться… Мария Степановна терпит,
ждет, когда все кончится, и не знает, что надо жить с Богом. Плачет… А
Сапрыкину доброго слова жалко, хоть и жена. Сам не любит, а хочет, чтоб она его
любила. И я - уважал, а как, если он злой безбожник?! Тут Петьку шибанула
мысль: Сапрыкин и есть один из бесов во плоти, про которых много рассказывала
бабушка. Бесы любят, когда отказываются от Бога и отдают им душу! Он, глядя в
темное без единой звездочки окошко со светлым крестом рамы, подумал о
бабушкиной душе, которая болит за него. Болит, а лечить-то не надо. «И у меня
болит за нее. Разве плохо?! Вот у Марии Степановны болит по-другому. Плохо
болит! У Кузьмы Мефодьевича, видать, вообще ничего не болит. Бес! Болеть
нечему. Без души-то нельзя, только узнать, есть она или нет, – трудно. И какая
она? Тоже ведь не потрогаешь!» Петька решил, что душа что-то маленькое, как
звездочка на небе, которая хоть и светит, но никто ее вблизи не видел. Он
прикрыл веки и услышал свою душу. Она говорила без слов, все и сразу, одним
красивым звучанием. И он, засыпая, подумал, что бабушка правильно учит, душу
шибко надо беречь. 

Осень гасила буйство летних красок, дни, казалось, не
успев наступить, заканчивались, и жизнь кругом пряталась и затихала до утра.
Солнце только рассыпало окрест свое золото, заявляя: свет в этом мире будет
всегда, надо помнить об этом и ждать тепла. Заморозки кое-где побили траву до
черноты, и лишь забор соседей все также зеленел краской. У Таниного дома
ранетки и черемуха в зайчиках желтых листьев, играя, соревновались с голубыми
осколками неба, веселили Петькин глаз. Он вдыхал прохладный воздух и смотрел на
ее дом, такой близкий и такой недоступный. Чего ждать, на что надеяться, когда
все идет так, что не догадаешься?

У Сапрыкиных кладбищенская тишина. Делать сегодня совсем
нечего. За лето Петька окреп, подрос, привыкшие к работе мышцы просили дела:
«Хоть бы воды накачать, что ли!». На улицу вышла Таня, сегодня на ней было
новенькое осеннее пальто, опять пошла в магазин, счастливая. И Петька, в
который уже раз, вздохнул: мол, где нам до таких девчонок! Он направился к
Сапрыкиным. Мария Степановна в фуфайке сидела на скамейке, сильно обрадовалась,
увидев соседа, мол: Тарзан сдох, надо закопать. Петька взял лопату-штыковку с
обгоревшим вчера черенком, выкопал в палисаднике яму, выволок собаку из будки и
зарыл. Вытер пот со лба: эх, жизнь, жизнь!

Мария Степановна пригласила в дом – обедать.

- А Кузьма Мефодьевич увидит? Попадет!     

- Да ну его! Он человек, а мы – не люди? – отмахнулась
она.

От запаха свежего борща Петьку подташнивало, сегодня уже
от голода, со вчерашнего дня во рту – ни росинки. Он ел, а она ласково смотрела
и приговаривала: «Кушай, Петя, кушай. Еще налью». И Петька ел бы и ел, да живот
надулся, хоть дробь отбивай. Печка дышала жаром - тепло, уютно. «Сейчас бы еще
телевизор посмотреть», - подумал он, а Мария Степановна предложила.

- Телевизор-то включим?

- Ага.

В телевизоре опять рассказывали о трудовых победах,
звучала бравурная музыка, и примерно через час слушать надоело - говорят про
разное, но одними и теми же словами. А смотреть - интересно. Что в своем
рабочем поселке видел? - ни заводов, ни высотных домов, ни Дворцов культуры, ни
спортзалов. Зато в телевизоре было все. Там работали, пели, плясали на сцене, а
когда показывали Москву, Петька увидел храм. Бабушка однажды возила его в
церковь, в город, километрах в тридцати от поселка. И хотя она была маленькая,
деревянная, бедная, он, не замечая время, слушал пение и любовался образами.
Что-то могучее и прекрасное обитало в ее стенах. А у них церковь, хоть и
каменная, стоит с пустыми глазницами, купол - без креста, разруха и грязь. Но
она все равно была точно живая. Воображение само дорисовывало золотой купол под
крестом, белое здание под ним, и много людей с ясными, добрыми лицами. Побывать
в церкви было для Петьки сокровенной мечтой, о которой не знала даже бабушка.
Зачем? - если и без тревожащих ее напоминаний не может забыть нехристей,
разрушивших храм в их поселке.

На экране шла сдача в эксплуатацию жилого дома, когда
пришел Кузьма Мефодьевич.

- Сиди! – сказала Мария Степановна.

- Вы думаете, я не знаю, что тут хозяйничаете без меня, -
неожиданно миролюбиво проворчал он. – Вам бы только лампы жечь…

Мария Степановна кормила мужа, а Петька смотрел программу
и ждал разговора. Сапрыкин вошел в комнату, выключил «Рекорд» и, усаживаясь за
стол напротив гостя, спросил:

- Ну, и чего высмотрели там? Все ведь вранье… для
дураков! Ну да, так-то интересно. Бегают людишки взад вперед… Так ведь я говорю
– коммунизму не будет!

- Почему это? Когда все хотят, чтобы был, - робко
возразил Петька.

- Мы же беседовали с тобой … Потому что каждый под себя
гребет. А показывают, чтобы поменьше гребли. Понял?

- А в Москве церковь есть! Показывали…

 Мария Степановна в полутьме тихо стояла в углу, скрестив
на груди руки, слушала. Петька все ждал, что же придумал Сапрыкин такого,
отчего ему, Петьке, будет хуже вчерашнего: и так отказался купить брюки.

- Так и что, церковь? Вот Бога бы твоего показали, тогда
да. Вот ты - верующий, а нищий, я не верю, а все имею! Как так? – Сапрыкин замолчал,
довольный своим вопросом и, видя, что загнал Петьку в тупик, продолжал. – Вот
вы с Мареей во что попало и кому попало верите, а тот, кто вас содержит, тому
все поперек… Ась?! – он повернулся к жене. – А я, разве плохой мужик?

Разговор намечался по душам, Сапрыкин вроде хотел
наладить жизнь, и она тоже желала этого, ждала, когда же, наконец, заговорит о
том, что ее мучило и волновало.

- Знаешь, Кузьма, ты не Господь, чтобы на тебя молиться.
И не коммунист, чтобы заставлять в себя верить. Жить надо человеком, а я кроме
«дуры» ничего от тебя не слышала. А мы - чужие! - она заплакала и ушла в другую
комнату, высказала самое главное, наболевшее, и добавить нечего.

- Ну вот, а еще за умную себя держит, - обиделся
Сапрыкин. – Я про Фому, она про Ерему! – он повысил голос, поднял руку и
сказал. – Ни Бога, ни коммунизма нет! Никогда не было и не будет! Ну, нет их и
все тут. Эвон, на фронте сколько верующих полегло… И партейные с иконками были…
Все на тот свет ушли. А я, безбожник, сам по себе –  живой! Ну почему так,
скажи-ка, Петя?

Петька молчал.

- Я лично тебя жалею, хочу к школе снарядить. Хоть завтра
в магазин. Ты, поди, уж на девок смотришь, а задница голая. Заработал ты,
считаю, сверх договора… Все, Петя, тебе прощаю, только одно надо. Чтоб и меня
за человека посчитали. Скажи: верю вам, Кузьма Мефодьевич, а Бога, скажи, -
нет! Пусть, Марея, поймет наконец-то!

«Вот он настоящий бес!» – вспоминая бабушку,  подумал
Петька, а Сапрыкин сидел с заискивающими глазами, и работнику вдруг захотелось
погладить его, как Тарзана!: «Интересно, что было бы? Кузьма, Кузьма… Хороший,
хороший… Умный…»

Петькино упорство только раззадоривало и раздражало
хозяина, как это так: он, мужик, не может заставить сказать каких-то два
коротеньких слова. Сидит, уперся, не свернешь, хуже валуна в огороде - не
должно, не может такого быть!  

- Тяжело тебе в жизни придется, Петя, с таким характером.
Ох, как тяжело. По жизни смирным надо быть, а не поперечным.

- А что я? Я ничо… Где что не сделал? - примирительно
произнес Петька.

- Ххэ, вот и соглашайся. Снаряжу, как на праздник в школу
пойдешь, и девки все твои будут. Ну, ладно, коли так, ты просто губами
шевельни, шепни на ухо: «Бога – нет!»

Петька молчал.

- Ну, будь умнее! Верь, если шибко надо, только скажи,
что прошу - и все! Ну, хотя бы просто кивни, мол, согласен. Давай, Петя!

- Да крещеный я! Лучше вы скажите, что Бог есть. Или
кивните: да, Он есть.

- Уве-о-о-ртливый! – похвалил Сапрыкин. – Мне-то что?
Скажу хоть что. И про Бога и про черта. Язык без костей. Да ты на принцип
пошел, будто бы штаны не тебе надо.

Петька представил себя одетым с иголочки: шагает в школе
по коридору, все девчонки, и даже отличницы, провожают его взглядами, а он идет
к Тане - пригласить в кино. «У Сапрыкина за эти два слова сейчас даже телевизор
можно выпросить! – назойливой мухой завертелось в голове, но он тут же отогнал
эту мысль. – Господи, прости и помилуй!»

- Ну, что желаешь, Петя?! – давил хозяин.

Стало темно, лицо Сапрыкина смотрелось серым пятном, а
голос казался Петьке из тьмы, которая недавно привиделась. Он потянулся,
зевнул, давая понять: этот разговор окончен и спросил:

- Вы хоть знаете, что я Тарзана закопал? Кота нет, собаки
нет, Барыни нет, теперь тихо будет у вас, как в гробу!  

- У нас вся жизнь в гробу! Только с виду – живые!  –
показавшись  в дверном проеме и всхлипывая, сказала Мария Степановна и снова
исчезла.  

Серое пятно перед Петькой поплавало туда-сюда, качнулось
вверх-вниз  и спросило сквозь зубы:

- Значит, по-вашему, Бог есть?!  

- Есть, - ответил Петька.

 Сапрыкин засопел.

- А что злиться-то, Кузьма Мефодьевич? Живите себе
безбожником, если хотите, только меня не трогайте! - и хотя Петька не испытывал
чувств к Сапрыкину, решил добавить слышанное от бабушки. - Мне вас, например,
очень даже жалко, - встал и пошел домой, ухватив краем уха, как хозяин
растянул: «А-а-э-э», а Мария Степановна прервала и начала ругать его. Мол,
дожились, что люди жалеют - как им в глаза смотреть…     

В первый раз за лето Петька возвращался с такой легкой
душой. Вспомнил о планах, завтра надо сбегать заказать уголь, потом как можно
больше успеть убрать в огороде и, конечно, не забыть о тетрадях и учебниках.
Самое сложное – привести в порядок брюки: постирать, погладить, заштопать.
Шагая к своей калитке, оглянулся – у  соседей так и не зажгли свет. А окна 
Таниного дома осенью светились ярче, казались ближе, приветливее. Ах, если бы
хоть чуть-чуть обратила на него внимания. Представил, как Таня встречает у
порога, усаживает за стол, пьют чай, шутят, глядя друг на друга. «Может,
когда-нибудь и пригласит, - подумал Петька. - Только вот когда?»

  Дома – тишина. Прислушался. Дыхание бабушки едва
улавливалось. Петьке казалось, что слышит ее в воображении, наподобие того,
когда глаза видят вдали близкого человека, а голос - рядом. Наутро, когда носил
с огорода лук и плел из него косу, чтобы потом подвесить к потолку, -
почувствовал: бабушки  нет. Она лежала, мирно сложив на груди руки с медной
иконкой в пальцах, прибранная, в новом сарафане, - как смогла переодеться? -
рядом на табуретке деньги на похороны и книга – Библия. Присел рядом и долго
плакал, вспоминая ее последние слова: «Прости меня, внучек!» Помолился за
упокой ее души и пошел заказывать гроб. Привезли часа через три. Здоровый мужик
в одной руке держал гроб, в другой  - крышку, поставил его на крыльцо и
спросил:

- Ребенка, что ли хороните?

- Бабушку.

Мария Степановна принесла все нужное для похорон, и к
дому потянулись старушки, такие же древние, как бабушка. Они положили покойницу
в гроб, зажгли свечку и долго молились, молился с ними и Петька. Днем раздавал
ребятишкам конфеты и пряники, чтобы помянули и не забывали бабушку, а по ночам
по очереди приходили старушки, ставили свечку и тихо пели псалмы. Петька сидел
у гроба и чувствовал себя наедине с бабушкой. Шел последний разговор,
непередаваемый словами, но нужный  его сердцу. На третий день пришла машина, и
Петька отвез покойницу на кладбище.

Вернувшись, окончательно понял - остался один, и никого,
кроме Бога, у него нет на всем белом свете. Долго сидел, глядя то на ее
кровать, то на икону, то в оконце на улицу, и в Петьке что-то жило и
соединялось, заполняя светом памяти образ бабушки.

Пересчитал деньги, приплюсовал причитающуюся за двадцать
восемь дней пенсию, выходило: два месяца можно протянуть. Послезавтра в школу,
а Петькины планы текли уже по другому руслу: придется идти в школу рабочей
молодежи и куда-то устраиваться работать. Говорят, с разрешения райисполкома,
можно на неполный рабочий день, как малолетке. «Ну и ладно, - сказал он себе. –
Раз так, значит, так».

В окно постучали – Мария Степановна. Вошла,
поздоровалась, подала два свертка, присела и сказала: 

- Тут брюки, а это сало… С картошкой кушать. А вообще
приходи, Петя, обедать, когда он на работе… Я шибко рада буду! Ты, Петя, бери…
От души это, не думай. Шью сижу, а самой так хорошо. Никогда так не было, как
своего в школу собираю! Бери, бери!.. Вырастешь – отдашь, если неловко…  

- Спасибо, Мария Степановна, за подарок. А вот есть
приходить не буду. Я  работать пойду!

- А ты приходи все-таки, Петя, - она попрощалась и
ушла.   

Он развернул брюки, а там была и белая рубашка. Брюки
новенькие, темно-синие, как раз на него. Надел и почувствовал себя парнем. Для
солидности выпятил грудь, потренировался говорить басом, а когда начал
отрабатывать походку и сунул руку в карман, обнаружил целое состояние – сто
рублей. Подарок!  Можно начинать самостоятельную жизнь. «Как бы сейчас бабушка
обрадовалась, - подумал он. – Оденусь в новое, схожу на могилку, посоветуюсь,
как жить».

Выдался тихий августовский день. Вот и могила с белым
деревянным крестом. Бабушка! Все усыпано золотистыми листьями, солнце хоть не
греет, но светит нежно, мягко, тоже прощается в преддверии зимы. Петька положил
у креста букетик, перекрестился и сказал: «Вот на работу пойду, в вечернюю
школу запишусь, а потом видно будет». Она явилась из-за креста: «Господь тебе
судья, внучек! Я все про тебя знаю. Живи, молись, радуйся свету белому! А самое
главное - не забывай Бога! Ни в радости, ни в горе».  «Ладно, - сказал Петька.
– Схожу вот в школу, попрощаюсь со всеми… и буду дальше жить». «С Богом,
внучек!»

В этом году он пришел в школу с букетом, а девчонки и,
правда, смотрели на него, мол, как это раньше не замечали, что Петька такой
красивый. И Галина Ивановна отдельно поздоровалась с ним, поинтересовалась, как
да что. Когда узнала, что бабушка померла, и он собирается работать, помрачнела
и ушла. А  Таня, как обычно,  равнодушно прошла мимо.

Через неделю Петьку отправили в город, в детский дом,
навсегда.

Startup Growth Lite is a free theme, contributed to the Drupal Community by More than Themes.