Токарева Виктория "Шла Собака По Роялю (Неромантичный Человек)" киносценарий

сэр Сергей's picture

Шла Собака По Роялю (Неромантичный Человек)
* * *
Говорят, что молодость — самое счастливое время в жизни. Это говорят те, кто давно был молод и забыл, что это такое.
Молодость — полутрагическое состояние, когда понимаешь, что зачем-то явился на белый свет. А вот зачем?
В молодости не ценишь то, что у тебя есть, и все время хочется чего-то другого. А где это другое? Какое у него лицо?
Танька Канарейкина училась на крепкое «три», по поведению «четыре». После десятилетки устроилась работать почтальоном, развозила почту. На велосипеде.
Люди любят получать письма. Телеграмм боятся, а письма любят. И Таньку любили по двум причинам: за письма и за песни.
Едет на велосипеде и поет. Танька маленькая, а песня звонкая — до самого неба. И кажется, что сама песня колесит по земле, по Калининской области, средней полосе.
Известно, что растительный мир имеет свое растительное сознание и понимает музыку. Поэтому в колхозе «Краснополец», откуда происходила Танька, был самый высокий надой молока и пшеница поспевала три раза за лето.
Председатель колхоза Мещеряков четвертый год завоевывал переходящее красное знамя и сам держался скромно. Он уже мог себе позволить быть простым и скромным. Как все великие.
Таньке Канарейкиной шел семнадцатый год. Первые пятнадцать проскочили в незатейливом счастье, каким и бывает настоящее счастье. А в последние два года Танька заметила, что жизнь ее остановилась с туповатым выражением, как козел Онисим перед забором после сна. Каждый следующий день повторял предыдущий с теми же поворотами, как дорога от Бересневки до Глуховки: сначала Сукино болото, в болоте плюшевые камыши. Потом въезжаешь в лес и знаешь: за елью муравейник величиной с избу. И точно: вот ель. Вот муравейник. А в муравейнике — те же самые муравьи, что вчера, позавчера и в прошлом году. А даже если и другие, их все равно не отличишь от прежних. Муравьи и муравьи. За лесом — деревня. Возле крайней избы — бабка Маланья в галошах и в черном ватнике, а возле нее собака Сигнал, лает и челюстями клацает, как будто произносит: «Габ»… Не «гав», как все, а именно «габ». Бабка Маланья говорит Сигналу безразлично: «Чу, бес», — а сама смотрит в сторону Таньки, вроде письма ждет. А чего ждать, когда вся ее родня и знакомые живут через дорогу. А вот стоит, и смотрит, и ждет. Сигнал говорит: «Габ». Маланья говорит: «Чу, бес», — и смотрит с надеждой из-под платка, опущенного на самые брови. И так каждый день и всю дальнейшую жизнь.
Когда Танька думала об этом, становилось тоскливо, и она пела очень громко: «Три месяца лето, три месяца осень, три месяца зима, и вечная весна…»
Песня совершенно не подходила по смыслу к Танькиному настроению, но была красива сама по себе, и Танька заливалась на всю округу. Птицы переставали петь на ветках, говорили друг другу: «Танька поет». И слушали в одинаковых позах.
Маленькая гадина змея-медянка думала про себя: «Танька поет». Влезала на горячий камень и поднимала голову.
В поле косили бабы. Заслышав песню, отвлекались от травы и от жары. Стояли и слушали. И лица у всех становились похожими.

Этот день начался как нормальный день, ничем не выдающийся. Танька привезла письмо Логиновым. Письмо было из армии: треугольник без марки. Логиновская собака, маленькая, похожая на лисицу, металась на цепи, захлебываясь лаем. И вдруг сорвалась и бросилась к Таньке.
Танька оглушительно взвизгнула. Собака шарахнулась от крика и обернула к Таньке удивленную морду: дескать, чего это ты?
Старик Логинов пошел к собаке, громко бранясь. Собака прижалась боком к забору и сама была не рада, что все так вышло.
— Не бейте ее, — великодушно попросила Танька.
— Еще чего… — пробурчал Логинов. — Чего это я ее буду бить?
И получалось так, что Логинов не собирался обижать собаку из-за какой-то прохожей, проезжей Таньки. Таньке стало обидно, она закинула ногу на велосипед и поехала в соседнюю деревню.
Дорога шла лесом. Недавний испуг требовал разрядки слезами. Танька таращила глаза, чтобы не заплакать. И вдруг… В сказках обязательно присутствует «вдруг». И вдруг Танька услышала музыку.
Мелодия текла откуда-то с неба. Она была не старинная и не современная, а такая, что во все времена. В ней и жалость, и нежность, и то, как все же прекрасно жить на этом свете. Несмотря ни на что.
Танька слезла с велосипеда, прислонила его к дереву и пошла, не глядя под ноги. Шла через канаву, через крапиву, через какие-то цапучие кусты. Вдруг, а может, и не вдруг кусты раздвинулись, и Танька увидела поляну, круглую, как тарелка. Посреди поляны, скрестив ноги, как пастушок, сидел летчик и играл на трубе. Рядом стоял вертолет и, похоже, слушал. Вид у вертолета был задумчивый.
Позже Танька узнала, что эта круглая поляна называется в местной авиации «квадрат сорок пять». Летчик зовется Валерием. Музыка — «Мелодия» композитора Глюка из оперы «Орфей и Эвридика». Глюк жил давно, и давно существовала эта мелодия, но Таньке казалось, что она возникла только что и звучит на земле первый и последний раз.
Летчик забрался куда-то на самые высокие ноты и пошел тосковать. Танька прислонилась щекой к березе и слушала. В какую-то минуту глазам стало горячо, и все предметы сделались расплывчатыми. Летчик доиграл до конца и поднялся.
Вечерело, солнце закатывалось за горизонт, и когда летчик выпрямился во весь рост, шар его головы оказался на одном уровне с шаром солнца, заслонив его. Подсвеченная сзади, голова летчика была черная, от макушки и из-за ушей, как нимб, дрожали багряные лучи.
Летчик постоял, потом залез в вертолет и улетел в бесовском грохоте. Грохот рассеялся. Стало тихо. Если бы не номерной знак «МК 44–92», можно было бы подумать, что вертолета и не было.
А Танька все стояла, оглушенная мелодией. Потом грохотом. Потом тишиной.

— О бой, о бой, о литл бой! — вопил Козлов из девятого «Б», солист вокально-инструментального ансамбля «Романтики». Пел он, возможно, и хуже западных певцов, но трясся сильнее. Козлов не умел вибрировать только голосом, как профессионалы, поэтому сотрясал все тело, и вместе с телом вибрировал голос.
— О бой, о бой, о литл бой… — вторил солисту ансамбль «Романтики».
Ансамбль состоял из трех человек: гитара, баян и ударные. На гитаре сидел женатый комбайнер Федосеев. А на баяне и ударных — близнецы-хулиганы Сорокины. В детстве Сорокины были беспризорниками и на всю жизнь сохранили влияние улицы. Они всегда были хулиганами, только вначале маленькие хулиганы, потом юные, а теперь старые. Сорокиным было по шестьдесят четыре года.
В колхозном клубе шли танцы. По стенам расположились старики и дети. Зрители. Молодежь с безразличными лицами топталась друг перед другом. Это был шейк.
Танька с Мишкой тоже плясали друг перед другом: Танька — бросив руки вдоль тела, а Мишка — развесив локти. Старался. Танька смотрела на Мишку, будто видела в первый раз. Он был такой обычный, как лопух при дороге. И ничего не было в нем особенного.
— Пойдем отсюда, — рассердилась вдруг Танька. — Воют, как баптисты…
* * *
Они неслись на мотоцикле. Мишка сидел впереди, а Танька сзади, обхватив Мишку поперек живота.
— Стой! — крикнула Танька.
Мишка остановился.
— Дай я поучусь, — попросила Танька.
Поменялись местами. Танька села за руль.
— Вот здесь газ, — объяснил Мишка. — А это тормоз. Так быстрее, так медленнее. Давай!
Танька поехала, выписывая колесами кренделя.
— Руль держи! — орал Мишка.
Впереди показалась машина. Танька свернула на поле. Мотоцикл заскакал на кочках и колдобинах. Мишку трясло так, будто он сидел на бешеном мустанге.
— Ты куда? — заорал он.
— Чтоб не наскочила! — заорала Танька и в ту же секунду ощутила, что летит куда-то сначала резко вперед, потом резко вниз.
Мишка и Танька разлетелись в разные стороны и шлепнулись на свежевспаханную землю.
Танька не ушиблась, но осталась лежать и, приоткрыв один глаз, наблюдала за Мишкой. Ей хотелось, чтобы он испугался за ее жизнь. Но Мишка первым делом подбежал не к Таньке, а к своему мотоциклу и начал исследовать машину.
— Все крыло помяла, — искренне огорчился он.
Лежать было бессмысленно. Танька поднялась.
— Из-за своей поганой мотоциклетки готов человека насмерть убить.

Земля зависла в небе, тихо плывет в Галактике, покачиваясь. И вместе с ней плывут, покачиваясь, Танька и Мишка, привалившись друг к другу спинами, чтобы удобнее было сидеть.
Пролетели дикие утки, сильно прорезая воздух крыльями.
— Мишка! — позвала Танька и замолчала надолго, как забыла.
— Чего? — отозвался Мишка.
— Ты как собираешься жить?
Мишка никогда не думал об этом прежде и честно сосредоточился.
— Вернусь из армии, гитару куплю электрическую. Марки «Эврика».
— А потом?
— Потом женюсь на тебе.
— Интересно… А ты у меня спросил?
— Чего зря трепаться? Я ж в армию иду. Отслужу — женюсь.
— А если я за тебя не пойду?
— Тогда на Вале женюсь. На Малашкиной.
— А потом?
— Потом «Ниву» куплю.
Танька представила себе, как Валя с Мишкой едут на «Ниве» по улице Коккинаки и из-под колес в панике выскакивают куры и бегут прочь, сильно вытянув шеи.
— Я не про это, — с неудовольствием сказала Танька. — Я про смысл жизни.
— Какой еще смысл? — Мишка чуть обернул голову и почувствовал щекой Танькины волосы.
— Каждый человек должен искать смысл жизни. Знать, для чего живет, — разъяснила Танька.
— Это пусть надстройка ищет, для чего живет. А мы базис. Мы людей хлебом кормим.
— Неромантичный ты человек…
Мишка не обиделся.
— Ну а ты б чего хотела? — спросил он.
Танька долго молчала, потом сказала:
— Сесть на облака и поплыть.
— Глупости это, — с пренебрежением отозвался Мишка.
— Почему?
— Так облако — это ж пар. Аш два О. Весь зад намочишь.
— Неромантичный ты человек, — вздохнула Танька.
В реке плеснулась большая рыба. Танька вздрогнула и обернулась на всплеск.
Плакучая ива тянула ветки к самой воде. В лунном свете был различим каждый листочек.
— Красиво… — заметил вдруг Мишка.
— Ничего особенного, — отозвалась Танька.
Эти луна, река и плакучая ива были всегда в Танькиной жизни, и никогда не было так, чтобы их не было.

«О бой, о бой, о литл бой!» — вопил Козлов из девятого «Б». «О бой, о бой, о литл бой…» — вторил ансамбль солисту.
И вдруг все замолчали, будто подавились. Молодежь перестала танцевать. И старухи бросили сплетничать. Все обернулись и смотрели в одну сторону.
В клуб вошла Танька об руку с летчиком.
— Кто это? — громким шепотом спросила Малашкина Валя.
— Танька с летчиком, — отозвались в толпе.
Танька поднесла к губам микрофон и запела. Летчик заиграл на трубе. Мишка послушал, что они исполняют, и стал аккомпанировать на гитаре — точно и тактично. Мишка тоже был очень музыкальный.
Получалось потрясающе. Все так и обмерли и слушали, разинув рты. Это тебе не вокально-инструментальный ансамбль «Романтики».
Так представляла себе Танька, глядя в потолок.
Стояла ночь. Муравьи спали в своем муравейнике. Дед Егор посапывал на печи. Отец в соседней комнате готовился к экзаменам в заочном техникуме.
Танька поднялась, босиком прошла к столу. Достала тетрадь в линеечку, выдрала чистый листок.
Взяла ручку, задумалась. Потом вздохнула и вывела на листке: «Уважаемый летчик „МК 44–92“. Приходите на танцы в клуб колхоза „Краснополец“. В среду». Подумала и подписалась:
«Татьяна Канарейкина».
Над Танькиным ухом шумно засопело. Танька обернулась. За ее спиной стояла сестра Вероника. Вероника была младше Таньки на шесть лет. Она унаследовала от родителей их самые некрасивые черты лица, однако получилась очень обаятельная.
— Наивная ты, Танька… — скептически заметила Вероника. — Так он и пришел на наши танцы. Прямо разбежался… У них в городе знаешь какие танцы? Там к ним студентки из стройотряда ходят.
— Да при чем здесь студентки? Я хочу вовлечь его в коллектив… Как культмассовый сектор.
— А ты ему спой. Он в тебя влюбится, а потом куда захочешь, туда и вовлечется. Я вон на елке спела, так в меня и Прохоров влюбился, и даже Козлов из девятого «Б».
— Где это я ему спою? На аэродроме?
— Зачем на аэродроме? Мы его сюда вызовем.
— Он не придет… — усомнилась Танька.
— А мы ему повестку из милиции пришлем. Там написано, что если сам не придет, то под конвоем приведут. Я видела.
— Где это ты видела?
— А у Вадима. Его папаше четыре раза присылали.

Начальник аэропорта Громов сидел у себя в кабинете в майке и форменной фуражке. Объявлял по рации:
— Коменданта аэропорта прошу зайти к начальнику аэропорта.
«Бу-бу-бу, та-та-та, ва-ва-ва…» — разносилось над летным полем.
Динамик над зданием аэропорта был испорчен, и все приказания Громова доносились в такой вот невнятной интерпретации.
Маленький аэродром жил своей привычной жизнью. Три самолетика отдыхали, присев на хвосты, как стрекозы. Цвели крупные ромашки.
На краю летного поля стояла изба. Комендант аэропорта, толстая Фрося, баюкала в коляске ребенка.
— Фрося! — Громов высунулся в окно. — Оглохла, что ли?
— Чего?
— Где у нас скрепки лежат?
— На шкафу погляди! — крикнула Фрося.
В небе заурчало. Над лесом летел вертолет «МК 44–92». Он шел так низко, что казалось, цеплял колесами верхушки деревьев.
— Опять лихачит! — крикнула Фрося мужу-начальнику. — Грохнется когда-нибудь, а тебя под суд.
Громов надел китель, фуражку, посмотрел в зеркало и нахмурился. Проверил в зеркале свой грозный вид и вышел из диспетчерской на поле, стараясь в дороге не растерять найденное выражение.
К Фросе подъехала на велосипеде почтальонша Зинаида.
— Фрось, кто у вас на «МК 44–92» летает? — спросила Зинаида.
— А вон… этот, новенький.
Летчик тем временем посадил вертолет и шел по полю.
— Журавлев! — строго окликнул его Громов.
Летчик подошел. Вытянулся перед начальством.
— Вы почему опять летаете на критической высоте?

— Я больше не буду, — сразу же сдался летчик.
— Буду, не буду… Вот что, Журавлев! Здесь у нас не детский сад. В следующий раз лишитесь первого талона. Ясно?
— Ясно. Разрешите идти?
— Идите.
Летчик четко, по-военному зашагал по полю.
— Постойте… — остановил Громов.
Летчик повернулся на сто восемьдесят градусов и четко, по-военному зашагал в обратном направлении, к Громову.
— Все хочу спросить, да забываю. Что это на вас столько железа навешано?
— Где железо? — не понял летчик.
— Вот это, например, для чего? — Громов указал на цепочку, ведущую в карман.
— Компас. — Он достал компас.
— Так в самолете же есть.
— На всякий случай, — неопределенно объяснил Журавлев.
— А на шее чего? Пропеллер?
— Камешек. Куриный бог.
Летчик достал и показал камешек. Камешек был маленький и с дыркой.
— А камень для чего?
— Это… — Летчик покраснел. — Это талисман… На счастье…
Не таких орлов хотел бы иметь Громов у себя на службе. Но служба — не жена. Выбирать не приходится. Кого пришлют, тем и командуешь.
— Ладно, идите, — разрешил Громов.
Летчик зашагал по полю.
— Молодой человек! — позвала почтальонша Зинаида.
Летчик не обернулся.
— Мужчина! — поправила себя Зинаида.
— Вы мне?
— Вам, а кому же еще… — сказала Фрося. — Тебе тут письмо заказное пришло. Распишись…

На городской площади летчик сел на рейсовый автобус.
— Простите, — спросил он у кондукторши. — До Бересневки далеко?
— Да не… До Лещевки — сто… А там пешком километров семь…
Летчик достал из кармана повестку из милиции и стал ее изучать. Повестка была странноватая. Рядом со словом «товарищ» была зачеркнута чья-то фамилия, а сверху написано «Летчик „МК 44–92“. В разделе „явиться“ адрес был зачеркнут, а сверху написано: „Деревня Бересневка, Сукино болото“.»
Летчик пожал плечами, спрятал повестку и достал из планшетки карту.
…В мире творились самые невероятные события: дефицит торгового баланса Мексики в первом полугодии 1978 года составил 693 миллиона долларов; израильские агрессоры угнали и уничтожили японский пассажирский самолет «Боинг-707»; Министерство связи СССР выпустило в обращение почтовый блок, посвященный 500-летию со дня рождения выдающегося итальянского художника Джорджоне. А Танька Канарейкина собиралась на свидание.
Она вышла из дому в галошах на босу ногу, в байковом халате и в платке, повязанном по самые брови, как у бабки Маланьи. Позади шла Вероника и несла узелок.
Прошли по деревне, как две странницы.
Вышли к оврагу, и тут случился легкий маскарад: Танька сбросила халат, галоши, платок и оказалась в полном боевом снаряжении: юбка-миди и кофточка-лапша. Развязала узелок, достала босоножки-платформы. Переобулась. Вероника сложила и связала в узелок все ненужные одежки.
— Значит, так: ты ему «здрасте», он тебе «здрасте», — напомнила Вероника. — Ты говоришь: «Хотите, я вам спою?» Он говорит: «Хочу». Ты споешь, он влюбится…
— А вдруг не влюбится?
— Обязательно влюбится. Вон я на елке спела, так в меня сразу трое влюбились. Ты споешь, он скажет: «Давайте с вами дружить».
— Знаешь что, — попросила Танька сестру. — Ты в кустах спрячься. А если он полезет целоваться, выйди и скажи: «Таня, тебя папа зовет».
— Ага… а мне посмотреть интересно.
— Идет… — ахнула Танька. — Прячься.
Вероника ринулась в кусты, а Танька села на сваленное дерево и застыла.
По полю с компасом в одной руке и с картой в другой шел летчик.
Приблизился к Таньке. Спросил:
— Девочка, это Сукино болото?
— Да… — пролепетала Танька.
Болото выглядело как романтический заросший пруд, и было непонятно, почему оно называется болотом. И вообще ничего не понятно.
Летчик пожал плечами. Потом сунул компас в карман и стал прохаживаться перед Танькой, не обращая на нее ни малейшего внимания.
Танька была так смущена и перепугана, что даже не могла понять: нравится ей летчик или нет. Джинсы в обтяжку, а выражение такое, будто он получил из дома плохое письмо. Стоит тут, возле Таньки, а думает о чем-то другом.
От деревни по дороге на велосипеде ехал Вадим. К багажнику была привязана пластмассовая канистра. Стало быть, его послали за керосином.
Вероника вылезла из кустов и стала так, чтобы Вадим ее заметил. Когда Вероника чего-нибудь очень хотела, она обязательно добивалась. Так вышло и на этот раз: Вадим ее заметил.
— Пришел? — спросил Вадим, притормаживая около Вероники. Он был в курсе событий, поскольку через него доставали повестку из милиции.
— Пришел. Вон они.
Вадим слез с велосипеда и примкнул к наблюдательному пункту.
— Ничего, — определил Вадим. — Фирма.
— Он на трубе играет, — похвастала Вероника.
— Пойдем в клуб, — позвал Вадим. — На семь часов. Там кино привезли. Индийское.
— Не могу, — отказалась Вероника. — Я тут должна сидеть.
— Зачем?
— Когда летчик полезет целоваться, надо выйти и сказать: «Таня, тебя папа зовет».
— Он еще не скоро полезет, — убежденно сказал Вадим. — Можно посмотреть и вернуться.

Бабка Маланья несла ведра на коромысле, когда ее догнали на велосипеде Вадим и Вероника.
Вадим выжимал педали, а Вероника сидела на раме.
— Баба Маланья, будь другом, а? — обратился Вадим. — Посиди в кустах у Сукина болота.
— Чего? — удивилась Маланья.
— Там Танька с летчиком. Гуляют, — объяснила Вероника. — Как летчик к ней полезет целоваться, ты выходишь и говоришь: «Таня, иди домой, тебя папа зовет».
— А что за летчик? — поинтересовалась Маланья.
— Из Верхних Ямок.
— Не пойду, — отказалась Маланья. — Вдруг он мне в лоб закатает…
— Не закатает, — сказал Вадим. — Он культурный.
— Музыкант, — добавила Вероника.
— Ну и что? Федька Федосеев тоже музыкант. На гармошке играет. А как надерется, пять человек не свяжут.
Маланья поправила на плечах коромысло и пошла своей дорогой. Вадим посмотрел ей вслед.
— Да черт с ними, — сказал он, имея в виду Таньку с летчиком. — Не убьет же он ее, в конце концов. Ну подумаешь, поцелует один раз. Что с ней сделается…
— Нет, — не согласилась Вероника. — Это безответственно.
Вадим покрутил головой и вдруг увидел по другую сторону пруда Мишку Синицына. Мишка мыл свой мотоцикл, загнав его в пруд.
— Миш! Будь другом, а? — громко, напрягая горло, крикнул Вадим.
— А чего надо? — громко крикнул Мишка.
— Посиди в кустах у Сукина болота.
— А зачем? — Мишка выпрямился и перестал мыть свою машину.
— Там Танька с летчиком. Гуляют! — крикнула Вероника.
— А мое какое дело!
— Как летчик к ней полезет целоваться, ты выходишь и говоришь: «Таня, иди домой, тебя папа зовет».
А дальше действие развивалось следующим образом: летчик все прохаживался взад-вперед, ожидая того, кто его вызвал повесткой, Танька смотрела в спину летчику, а когда он оборачивался, тут же отводила глаза и напряженно смотрела перед собой.
Летчику надоело ждать. Он остановился и спросил:
— Девочка, а где тут у вас милиция?
— Там… — Танька повела рукой.
— Где там?
— Возле колодца.
— Возле какого колодца?
— Возле клуба.
— Девочка, я тебя очень прошу: если сюда придет милиционер, ты ему скажи, что я пошел прямо в милицию. Ладно?
— Ладно.
— Спасибо большое…
Летчик улыбнулся какой-то неопределенной, очень вежливой улыбкой и пошел.
Танька встала. Смотрела, как он уходит.
— Товарищ летчик! — позвала она с отчаяньем.
Летчик остановился. Обернулся.
— Здрасте… — сказала Танька. Она действовала по программе Вероники.
— Здравствуй, — удивился летчик.
— Хотите, я вам спою?
— Зачем? — еще больше удивился летчик.
— Так просто…
— Ну спой, — разрешил летчик, подумав.
Танька в волнении сглотнула, набрала воздуха, выдохнула и сказала сердито:
— Да не буду я! Еще чего!
И в это время из кустов вышел Мишка Синицын.
— Татьяна, тебя папа зовет, — небрежно бросил он Таньке. Глядел он, однако, не на Таньку, а на летчика и медленно к нему направлялся.
Подошел к летчику, встал перед ним с грозным видом.
— А ну мотай отсюда! — приказал он.
— Ты это кому говоришь? — не испугался летчик.
— Тебе, — не испугался Мишка. — Иди, иди, гуляй! — и легонько толкнул его ладошкой в грудь.
— А в чем, собственно говоря, дело? — начал обижаться летчик.
— А в том, — объяснил Мишка и толкнул летчика посильнее.
— Да отстань ты, в конце концов, — обозлился летчик и толкнул Мишку так, что тот не устоял на ногах.
— Ах, так? — бесстрашно завопил Мишка. — Ну, держись!
Он вскочил на ноги и ринулся на летчика.
Летчик схватил Мишку, завел ему руки за спину, повалил на землю, а сам сел сверху.
— Сдаешься? — спросил летчик.
— Вот фига тебе! — не сдавался Мишка и извивался под летчиком.
Летчик еще плотнее притиснул Мишку к земле.
— Товарищ летчик! Пустите его! Ему недавно аппендицит вырезали! Ему нельзя! — Танька взволнованно бегала вокруг дерущихся. — Товарищ летчик! Ну пожалуйста!
Летчик не обращал на нее никакого внимания, сидел на поверженном Мишке. Тогда Танька подняла с земли здоровенный сук, подошла сзади и стукнула летчика по макушке.
Летчик ухватился за голову обеими руками, поднялся с Мишки. Обернулся, глядя на Таньку.
И небо, и Танька, и лес слегка поплыли перед его глазами.
— Ой! — смутилась Танька. — Извините, пожалуйста.
— Ненормальная, — сказал летчик.
Повернулся и пошел прочь, не глядя. Споткнулся о корягу и полетел в болото.
Мишка вскочил на ноги и победно захохотал над посрамленным противником. Они подбежали к болоту и стали смотреть вниз. Внизу расходились круги.
Круги разошлись. Стало гладко.
— Потонул! — в ужасе молвила Танька.
Мишка, не раздумывая, прыгнул в чем был. Танька — за Мишкой. Через несколько секунд они вынырнули — все в болотной тине. Летчик вынырнул метрах в десяти и пошел к противоположному берегу.
— Товарищ летчик! — крикнула Танька. Летчик обернулся. — Только вы в милицию не ходите! Это я вам повестку прислала.
— Вот я сообщу в твою пионерскую организацию. Будешь знать… — пригрозил летчик. — Хулиганка!
— Герой кверху дырой! — крикнул Мишка.
И разошлись по сторонам. Летчик в одну сторону. Танька с Мишкой в другую.
— Зря ты влезла, — заметил Мишка, разводя коленями и руками кувшинки. — Я б ему тройной суплес провел…
Выбрались из болота. Вода с обоих текла ручьями. Необходимо было выжать одежду.
— Отвернись! — велела Танька и пошла в кусты.
Мишка отвернулся и пошел в соседние заросли. Сбросил с себя рубашку, брюки, майку.
— Э! — вдруг спохватился он. — А какую ты ему повестку прислала?
— Свидание назначила! — крикнула Танька.
— Зачем?
— Влюбилась!
— Чего? — Мишка вышел из кустов, с недоумением уставился на коварную Таньку.
В траве у самой воды лежала оборванная цепочка с камешком «куриный бог».

Город спал.
Возле старинного лабаза, выстроенного когда-то купцами, а ныне именуемого «Универсам», дремал сторож с берданкой.
По дороге, прихрамывая, плелся летчик Валерий Иванович Журавлев.
— Дедушка, это какая деревня? — спросил он у сторожа.
— Это город, — отозвался сторож. — Нижние Ямки.
Летчик заглянул в карту.
— Сбился, — сказал он после молчания. — Надо было восточнее брать.

Первые лучи восходящего солнца освещали самолеты в крупных каплях росы.
Громов и Фрося обихаживали свой аэродром. Фрося посыпала дорожки желтым песочком. А Громов подновлял свежими белилами посадочные квадраты.
— Вась, а Вась… Глянь, — позвала Фрося.
Громов выпрямился. Обернулся.
По дорожке к бараку общежития плелся летчик. Грязь и тина на нем высохли, он был весь серый и походил на памятник себе.
— Я ж говорила… А ты волновался, — заметила Фрося.
Летчик увидел начальство. Остановился и вежливо поздоровался:
— Здравствуйте…
— Здрасте, здрасте… — сказала Фрося.
Помолчали.
— Красивый рассвет, — поделился летчик, преданно глядя на Громова.
Громов не отреагировал.
— Очень красивый, — сказала Фрося.
Летчик оглядел себя. Потом сказал сконфуженно:
— Упал.
— Бывает… — отозвалась Фрося.
— Ну, я пойду посплю… А то заблудился вон… Петлял…
— Конечно, — ласково сказала Фрося.
Летчик улыбнулся сконфуженно и пошел своей дорогой.
Фрося и Громов провожали его глазами.
Летчик вдруг обернулся и произнес восторженно:
— Степью пахнет!
— Ага. Пахнет, — согласилась Фрося.
Опять помолчали.
— Ну, я пошел, — пообещал летчик.
— Конечно, — согласилась Фрося.
Летчик удалился.
— Алкаш к тому же, — заключил Громов. Коротко и ясно.

В деревне утро начинается рано.
Солнце только-только вернулось в Бересневку из Америки, а Танька уже вышла, потягиваясь, на крыльцо.
Потянулась. Распахнула глаза и поздоровалась:
— Здравствуй, утро!
«Здравствуй, Танька!» — сказало бы утро, если бы умело говорить.
Потом Танька вошла в сарай и поставила ведро под корову.
— Здравствуй, Пальма! — сказала Танька.
«Здравствуй, Таня», — сказала бы корова, если бы умела говорить.
Струйки молока застучали о ведро. И вдруг утро наполнилось мяукающими звуками электрогитары. Танька прекратила доить. Вышла из сарая. Выглянула через забор и вот что она увидела: Мишка Синицын сидел против своего дома с электрогитарой марки «Эврика». Рядом с ним сидела секретарша Мещерякова Малашкина Валя, босая и с грязными пятками.
Мишка вопил песню про шикарный город Ялту, а Валя высокомерно поводила головой, будто имела прямое отношение и к Мишке, и к гитаре «Эврика», и к шикарному городу на южном берегу.
Танька посмотрела на орущего Мишку, на разомлевшую от счастья соперницу. Метнулась в дом. Подскочила к проигрывателю. Поставила его на подоконник. Включила на полную мощность.
«Бам-бам-бам-бам-бам! Это поют миллионы!» — заорал певец на всю деревню Бересневку.
Мишка поставил регулятор на максимум и завопил громче проигрывателя. Шло состязание не на качество, а на громкость.
Из соседней комнаты вышел Николай Канарейкин, молча выключил проигрыватель и вытащил предохранитель. Николай был человеком замкнутым и предпочитал словам поступки.
У Таньки стало тихо, а Мишка ликующе вопил:

Я-лта! Где растет голубой виноград,
Ялта! Где цыгане ночами не спят.
Ялта! Там, где мы повстречались с тобой…
Танька закрыла окно и задернула занавески, но песня доставала ее самолюбие, и это было почти невыносимо.
Тогда Танька надела юбку-миди, босоножки на платформе и вышла из дому.
Мишка увидел Таньку. Быстро подвинул лицо к Вале и тихо сказал:
— У меня соринка в глаз попала. А ну посмотри!
Валя полезла руками Мишке в глаз, чтобы оттянуть веко.
— Да ты глазами, глазами!
Валя близко подвела свои глаза к Мишкиным. Они застыли лицо в лицо.
Танька тем временем прошла за Мишкиной спиной в его двор. Завела мотоцикл, села и выехала со двора.
— Эй! — Мишка вскочил. — Ты куда?
— К летчику! В Ялту с ним полечу! — крикнула Танька, и мотоцикл, вихляя, понес ее по дороге.
— Стой! — Мишка выбежал на шоссе и помчался по нему, сильно работая локтями и лопатками. Остановил грузовик. Сел и уехал.
Два недоумевающих существа остались в деревне Бересневка: секретарша Мещерякова Малашкина Валя и корова Пальма.

Летчик Журавлев и механик Кеша стояли на летном поле и ковырялись в недрах вертолета. Вернее, ковырялся Кеша, а Журавлев стоял рядом и морочил ему голову.
— Клапана проверь, пожалуйста…
— Я ж только что проверял.
Летчик постоял, потом пошел к кабине. Остановился.
— А масло мы залили?
— Да я ж десять лет работаю, — сказал Кеша.
— А бензин?
— Слушай, — заподозрил Кеша. — А ты что, не летал никогда?
— Почему же не летал?
— А чего ж боишься?
— Почему боюсь? Ничего я не боюсь.
— Ну и лети.
— Я и лечу.
Летчик залез в кабину.
— Ну, я полетел, — предупредил он.
— Ну и лети…
Летчик огляделся по сторонам, как бы мысленно прощаясь со всем, что так несущественно, если с этим жить, и так драгоценно, если с этим прощаться: с полем в ромашках, с простым деревянным срубом на краю поля…
Фрося косила на аэродроме высокую траву, когда на нее, как на голову снег, свалился Мишка Синицын.
— Где она? — в панике заорал Мишка.
— Кто «она»? — не разобрала Фрося.
— Танька!
— Какая еще Танька?
— Брось темнить! Вон мой мотоцикл.
Мишка показал пальцем в сторону дома Громова, где стоял абсолютно такой же, как у Мишки, мотоцикл.
Фрося глянула в ту же сторону.
— Твой, как же… Разбежался.
— А где он?
— Кто «он»?
— Летчик…
— Тут все летчики…
Фрося была бестолковая как пень, и Мишка готов был от нетерпения выскочить из собственной шкуры и бежать во все стороны одновременно.
— Новый… Этот… В цепочках! Конь в сбруе! — Мишка пытался определить приметы летчика.
— А, Журавлев? — сообразила Фрося. — Вон он!
Она показала пальцем на взлетную площадку, от которой, крутя пропеллером, отделялся вертолет.
— Стой! — завопил Мишка. — Держи его! — и ринулся к площадке.
— Эй! Нельзя! — испугалась Фрося и помчалась за Мишкой.
Мишка добежал первым. Ухватился за колесо, которое было в двух метрах над землей.
Вертолет пошел вверх, увлекая за собой Мишку. Деревья стали отодвигаться, а облака, наоборот, приближаться. Мишка уцепился двумя руками. Сильный ветер обдувал его ноги.

— Чайка, Чайка, я Сокол! У вас на колесе человек! — кричал Громов в рацию. Из окна Громова был виден вертолет и болтающийся в воздухе человек. — Начинайте посадку! Только аккуратно! Только аккуратно!..
На взлетной площадке собрался народ. Здесь были врач с носилками, Громов, механики и пожилой сержант милиции.
Вертолет снижался. Все стояли, подняв головы, и смотрели на Мишку. Когда его ноги оказались на высоте человеческого роста, Кеша ухватил Мишку за коленки и, отодрав от вертолета, оттащил в сторону.
Вертолет сел. Оттуда высунулся обескураженный летчик.
— Что случилось? — спросил он.
— Вот он! — Мишка вырвался из сильных рук механика. Рванул на себя дверь. Заглянул в салон. Там было пусто.
Мишка подбежал к летчику и схватил его за галстук.
— Где она?
— Кто она? — не понял летчик.
— А ты не знаешь? Танька! Канарейкина!
— Какая еще Канарейкина? — Летчик сбросил Мишкины руки и отпихнул его. — Ты что, с ума сошел?
— Ах, так? — Мишка снял пиджак, бросил его на землю и стал засучивать рукава. — Ну подожди, ходок крылатый! Я тебе сейчас так дам, что вспотеешь, кувыркавшись…
— Секундочку, — вмешался Громов. — В чем дело, мальчик? Ты что шумишь?
— Ей и семнадцати нет, а он лезет. Бессовестный! Ну что вылупился? Где она? Куда ты ее дел?!
— Да нету тут Таньки! — вступилась Фрося. — И не было. Чего разорался!
— Как это — нету? Вон мой мотоцикл стоит.
— Это мой мотоцикл, — сказал Громов.
— Это наш мотоцикл, — поправила Фрося.
Мишка вгляделся в номерной знак. Понял ошибку.
— А где же Танька? — растерянно спросил Мишка.
— А вот пойдем со мной и вместе поищем, — ласково предложил сержант Ефимов.
Ефимов деликатно взял Мишку под локоть и повел к милицейскому «газику». Усадил и увез.
— Я тебя еще поймаю, — пообещал Мишка на прощанье.
— Ненормальный! — удивился летчик. — Какая Танька? Какая Канарейкина?
— А тут у нас так, дорогой товарищ Журавлев, — пояснил Громов. — Это тебе не Москва. Провинция. Понял, о чем я говорю?
— Ничего не понял.
— Здесь ничего не скроешь. В одной деревне чихнешь, а в другой тебе «будь здоров» скажут.
— Но поверьте, я действительно не знаю никакой Таньки. Честное слово! — поклялся летчик.
— А вон она… — сказала Фрося.
На летное поле на мотоцикле внеслась Танька.
— Здравствуй, Таня! — крикнула Фрося.
— Щас! — крикнула Танька и промчалась мимо собравшихся. Развернулась и помчалась в обратном направлении.
— Эй, по полю нельзя ездить! — крикнул Кеша.
— А я останавливаться не умею! — крикнула Танька.
Кеша побежал за ней следом, давая на ходу советы:
— Справа на рукоятке рычажок такой, видишь?
— Вижу! — крикнула Танька.
— Так вот его на себя нажми!
Танька резко нажала. Мотоцикл стал как вкопанный. Танька вылетела, влекомая силой инерции, и грохнулась в траву.
Поднялась, оправила юбку. Пригладила волосы.
— Здрасте, — робко поздоровалась она.
— Здрасте, — ответил Громов.
Танька достала из кармана цепочку с камушком и пошла к летчику.
Летчик на всякий случай попятился.
— Товарищ летчик, я вашу цепочку привезла. Она отлетела, когда я вас палкой стукнула.
Танька показала цепочку.
— Куриный бог, — узнал Громов. — А говоришь: не знаешь.
Журавлев оглядел присутствующих. Хотел что-то сказать. Не сказал. Пошел по полю не оборачиваясь.
— А цепочку-то? — крикнула Танька.
Летчик ускорил шаг.
— Чокнутый какой-то, — обиделась Танька. — Я вон искорябалась вся, пока довезла.
— Тань, а за что ты его палкой-то стукнула? — поинтересовалась Фрося.
— Да так… В коллектив хотела вовлечь…
Танька пошла к мотоциклу.
— Это Коли Канарейкина дочка, — сказала Фрося.
— Ну и молодежь… — Громов покачал головой.
— Тань, как отец? — поинтересовалась Фрося. — Техникум кончил?
— Да нет! За второй курс только сдавать будет! Мне как отсюда ближе? Через площадь или по мосту?
— По мосту. Тебя тут мальчик какой-то искал.
— Это Мишка, — обрадованно догадалась Танька. — А где он?
— В милиции…

За столом сидел сержант Ефимов. Против него на потертой скамейке сидел Мишка.
Ефимов пил чай и звонил по телефону, придерживая трубку плечом. Он набрал две цифры и спросил:
— Петров? Привет, Петров! Ефимов из Верхних Ямок. Вам новую форму завезли?
— Да ты про дело спрашивай! — вмешался Мишка. — Про дело!
Ефимов отмахнулся от Мишки.
— А Коростылеву завезли. Нам всегда в последнюю очередь.
— Там человек, может, насмерть разбился. А он про шмотки треплется! — возмутился Мишка.
Ефимов отхлебнул чай и спросил:
— Петров, там у тебя на участке аварии не было? Ну да, я знаю, что сообщили бы. Ну, пока… — Повернулся к Мишке: — Тебе же говорят: в нашем районе сегодня никаких аварий не было. Не было! Чаю хочешь?
— А может, она через Лещевку поехала? — волновался Мишка. — Позвони, а? Не мог же человек вот так никуда не деться…
Ефимов налил себе чай. Закусил печеньем. Набрал две цифры.
— Сидоров! Ефимов из Верхних Ямок. Вам новую форму завезли?.. Завезли? А нам нет…
В это время в комнату заглянула Танька.
— Вот она! — подскочил Мишка.
Ефимов положил трубку.
— Здрасте, — поздоровалась Танька. — Миш, поехали! А то поздно уже.
Мишка поднялся и твердо поглядел в глаза Ефимову:
— Официально заявляю: эта гражданка угнала мой мотоцикл!
— Миш, да ты чего? — оторопела Танька.
— Я с вами не разговариваю, — официально сказал ей Мишка. — Вы не вмешивайтесь. Пишите! — велел он Ефимову. — Она угнала мой мотоцикл.
— Чего это я буду писать? Сам и пиши, — сказал Ефимов.
— Совсем одурел. — Танька пожала плечами.
— А ты что думала, у нас личная собственность законом охраняется! — сказал Мишка.
— Ну и жлоб же ты, Мишка…
— А вы, гражданочка, садитесь, — предложил Ефимов Таньке.
Танька села.
— Пиши! — Ефимов дал Мишке чистый листок.
— И напишу. — Мишка подвинулся к столу и стал писать.
Танька и Ефимов ждали.
— Девочка, тебе Егор Канарейкин родственник?
— Дедушка…
Ефимов разглядывал Таньку, потом спросил:
— Значит, ты Коли Канарейкина дочка?
— Да…
— А Коля, значит, на Ляльке женился…
— Ну да… На маме…
— Гляжу и не пойму, на кого ж ты похожа… Вроде и на него, и на нее. Как мама, все такая же певунья?
— Да когда ж ей петь? На ней коровник в семьдесят коров. Да нас двое. Я-то уже взрослая, а за Вероникой глаз да глаз нужен. Знаете, такой возраст…
— «Взрослая»… — передразнил Мишка. — Вот!
Мишка поднялся и положил перед Ефимовым заявление.
— Ознакомляю. — Ефимов поднял на Таньку глаза и стал читать: — «Гражданка Канарейкина Татьяна Николаевна, потеряв женскую гордость и скромность, украшающую советскую девушку, бегает за летчиком аморального поведения и с этой целью угнала принадлежащий мне мотоцикл марки „Молния“, номерной знак 11–17. Михаил Синицын».
Ефимов с некоторым сомнением посмотрел на документ. Сказал:
— Немножко не по форме. Ну ладно. Можете быть свободны.
— Пошли, — сказал Мишка Таньке.
— Вы идите, а гражданочку Канарейкину нам придется задержать, — сказал Ефимов.
— Как — задержать? Нам еще до Бересневки сто десять километров пилить.
— Ну как же… Ты обвиняешь человека в воровстве. По всем советским законам мы должны передать дело в суд, — объяснил Ефимов.
Танька испуганно стала шить глазами.
— В каком воровстве? — искренне удивился Мишка.
— Ты же написал, что Канарейкина угнала твой мотоцикл?
— А… Нет… Она не угоняла. Я ей сам дал.
— Значит, сам?
— А то… Зачем же ей красть? Она против меня живет. Улица Коккинаки, семь. А я — улица Коккинаки, четыре. От моего дома до ее — вот как отсюда досюда. Я ей крикнул: «Хочешь покататься?» Она говорит: «Давай!»…
— Покататься… А права у нее есть?
— Нет, — пискнула Танька.
— А она и не ездила. Я ей говорю: «Хочешь покататься?» Она говорит: «Давай!», а я говорю: «Не дам, у тебя прав нету», и сам ее в город привез. А мотоцикл на аэродроме поставил.
— Так чего ж тогда людям голову морочишь? — нахмурился Ефимов.
— Пошутил. — Мишка чистосердечно улыбнулся.
— Ну ладно, шутник. — Ефимов выкинул заявление в корзину. — Еще раз пошутишь, я тебе пятнадцать суток влеплю и наголо обрею.

Шел дождь. Мишка и Танька стояли под деревом. Крона плохо защищала от дождя. Танька промокла и мелко дрожала.
— На! — Мишка снял пиджак. Не глядя, протянул Таньке.
— Мне не холодно, — гордо отозвалась Танька, как советская девушка, не потерявшая скромность и гордость.
— Как хочешь…
На шоссе показались огни фар. Мишка подхватил канистру и выскочил на дорогу. Замахал руками.
«Москвич» стал. Оттуда высунулся шофер.
— Налей бензинчику, — попросил Мишка. — Бензин кончился. — Мишка кивнул на сиротливо стоящий на обочине мотоцикл.
— А шланг есть?
— Нету.
— И у меня нет, — сказал шофер.
— Ну, извини.
Мишка вернулся к Таньке.
— Надо самосвал останавливать, — сказал он. — Там болт внизу, отвинтишь, и порядок. Там бак с болтом. Понимаешь?
— Ага, — сказала Танька, клацая зубами.
— На! — Мишка опять протянул пиджак. — А то дрожишь, как с похмелья.
— Тогда и ты возьми половинку.
Стояли под пиджаком, прижавшись. Дождь шуршал в листьях.
— Жлоб ты все-таки, Мишка, из-за какой-то паршивой мотоциклетки готов на весь свет человека охаять, — сказала Танька.
— Я же за тебя волнуюсь, дура, — возразил Мишка. — Он тебе голову заморочит и бросит. Будешь потом на всю жизнь несчастная…
— Ты лучше за свою Малашкину волнуйся. А мы с Валерием Иванычем и без твоих советов проживем.
— А за Малашкину чего волноваться? Она человек верный…
* * *
Дед Егор не спал, когда в темноте в дом осторожно прокралась Танька.
— Ты где это шатаешься? — настороженно поинтересовался он.
Танька проворно вскарабкалась на печь, уютно устроилась.
Полежала, послушала ночь. Мерно тикали ходики, откусывали от вечности секунды и отбрасывали их в прошлое.
— Дедушка, — тихо спросила Танька, — а ты бабушку за что полюбил?
— А она меня приворожила.
— Как? — Танька приподнялась на локте.
— Травой присушила… Как-то сплю, слышу, коты под окнами разорались. Высунулся, хотел шугануть, а тут меня за шею — цап! И вытащили. Связали. В рот кукурузный початок, а на палец какую-то травку намотали. Гляжу: двое надо мной ногами дрыгают и поют. А на другую ночь мне Евдокия приснилась. Будто идет среди берез вся в белом. Как лебедь. Думаю: с чего бы это она мне приснилась? Я ее вовсе не замечал. А потом уже после свадьбы она мне созналась, что приворожила. Братья Сорокины за бутылку самогона провернули это мероприятие.
— А какая песня? — спросила Танька.
— Вот чего не помню, того не помню… И Дуню не спросишь.
Танька задумалась…
И представилась ей такая картина:
…Летчик сидит на круглой поляне, как пастушок, и играет на трубе. Вдруг в кустах душераздирающе завопили коты.
— Кыш! — припугнул летчик и бросил в кусты консервную банку.
Коты заорали еще пуще. Тогда летчик поднялся… пошел в кусты, и в этот момент кто-то схватил его за ноги.
А дальше было так: летчик лежал в траве связанный, с кукурузным початком во рту, а два одинаковых деда в валенках вытанцовывали над ним и пели: «Ходи, баба, ходи, дед, заколдованный билет…»
Деды положили руки друг другу на плечи и пошли легкой трусцой, перетряхивая ногами и плечами, как гуцулы.

Светало. Летчик не спал. Он лежал одетый на кровати в общежитии, глядел в потолок. Слушал многоголосье Кешиного храпа.
Потом встал, достал из-под кровати футляр, осторожно извлек оттуда трубу. Вышел в окно. Так было короче.
Солнце всходило над полем, и в его лучах каждая травинка казалась розовой. Стояла такая тишина, будто сам Господь Бог приложил палец к губам и сказал: «Тсс…»
Летчик сел на пустой ящик из-под лампочек, вскинул трубу к губам и стал жаловаться. Он рассказывал о себе солнцу, полю и каждой травинке, и они его понимали.
— Слышь? — Фрося толкнула Громова в бок.
— А? Что? — проснулся Громов.
— Опять хулиганит, — наябедничала Фрося.
Громов прислушался.
В рассветной тишине тосковала труба.
— Который час? — спросил Громов.
— Шести еще нету.
— Ну это уж совсем безобразие!
Громов вылез из-под одеяла и стал натягивать брюки. Вышел на улицу.
Восход солнца, красота земли и высокое искусство трубача явились Громову во всей объективной реальности. Но Громов ничего этого не видел и не слышал. У него были другие задачи.
Громов обошел Журавлева и стал прямо перед ним, покачиваясь с пятки на носок.
Летчик увидел своего начальника. Перестал играть. Опустил трубу на колени.
— Я вас разбудил. Извините, пожалуйста…
— Лихач — раз… — Громов загнул один палец. — Пьяница — два. Бабник — три. Ночной трубач — четыре. Вот что, Журавлев, пишите-ка вы заявление об уходе. Сами. Так будет лучше и для вас, и для нас.
Летчик спрятал трубу в футляр и, глядя вниз, сказал очень серьезно:
— Василий Кузьмич, вы никому не скажете?
— Что «не скажу»? — удивился Громов.
— Я больной.
— А как же вы комиссию прошли? — удивился Громов.
— У меня необычная болезнь. Акрофобия. Боязнь высоты.
— Ну-ну… — Громов покачал головой. Сел на ящик. Закурил.
— Это у меня с детства. Я, знаете, когда был маленький, упал с качелей и с тех пор боюсь высоты. И падения.
— А что ж ты в летчики пошел? — спросил Громов, переходя почему-то на ты.
— Назло себе. Чтобы преодолеть.
— Да… — Громов потушил сигарету. Встал. — А может, и не надо преодолевать. Может, тебе лучше музыкой заняться. Играл бы себе на трубе. И не упадешь никогда. Риска никакого.
— Я занимался. Я окончил музыкальное училище.
— И чего? Платят мало? Так это смотря где… Вон у нас в ресторане «Космос» Митрофанов. Трубач. Вдвое больше меня зарабатывает. И живет по-человечески. Целый день на рыбалке, а вечером веселье.
— Но ведь я считаю, что человек должен преодолевать трудности, а не идти у них на поводу, — твердо сказал летчик.
— Ну-ну… — Громов встал. Перед тем как уйти, предупредил: — Ну а насчет амурных дел ты давай поаккуратней. Тут у нас так: или женись, или не морочь голову, или я тебя вышвырну, как кота, и никакая акрофобия тебе не поможет.

Татьяна Канарейкина проехала на своем велосипеде мимо муравейника с муравьями, миновала Сукино болото, выехала на поле и покатила среди высокого ковыля. Трава была не кошена, скрывала велосипед, и если посмотреть со стороны, то можно было подумать, что Танька парит над шелковым ковылем.
У крайней избы стояла бабка Маланья и смотрела с надеждой. А из окна правления высунулась соперница, Малашкина Валя, и крикнула:
— Канарейкина! Тебя председатель зовет!
Танька сошла с велосипеда, прислонила его к забору, поправила на багажнике тяжелую сумку. Возмутилась вслух:
— Ну, Мишка… Из-за своей поганой мотоциклетки всю общественность на ноги поднял!
Она подошла к правлению колхоза. Перед тем как войти, отряхнула юбку ладошкой, покрутила бедрами, чтобы шов стал на место. Сунулась в окно, чтобы посмотреть, как в зеркало, на свое отражение. В окне на нее строго смотрели председатель колхоза Мещеряков и солист ансамбля «Романтики» Козлов из девятого «Б».
Мещеряков махнул рукой: дескать, заходи.
Танька зашла и скромно присела на кончик стула.
— Что такое Варна, знаешь? — спросил Мещеряков.
— Что? — не поняла Танька.
— Сигареты такие есть. «Варна».
— Я не курю. Врет он все.
— Кто врет?
— Мишка.
— Да подожди ты со своим Мишкой. Варна — это город в Болгарии, на море. Курорт. Усекла?
— Усекла.
— Чего ты усекла?
— Курорт.
— Ты слушай. Не перебивай. Мне сейчас звонили… Приехал мужик. Ездит по области. Собирает народные таланты. Потом, кто понравится, возьмут в Саратов. А там кто победит — в Москву, а оттуда — в Болгарию на международные соревнования. Усекла?
— Спортсменов?
— Да ты слушай ухом, а не брюхом, — вмешался Козлов. — Тебе же говорят: народные таланты. Самодеятельность.
— Ну и что? — спросила Танька.
— Так вот, ансамбль просит, чтобы ты у них пела, — пояснил Мещеряков. — А то у них солистки нет.
— Это они народные таланты? — Танька с пренебрежением показала на Козлова. — Надо Маланью или Пахомова выставить. Пахомов на ложках и на балалайке…
— Во-во… — отреагировал Козлов. — Его сейчас вся область ложками и балалайками… А мы по нему электричеством ударим.
— По кому? — не разобрала Танька.
— По мужику, который таланты собирает, — пояснил Козлов. — Ну, чего смотришь? Тебя же общественность просит. А ты кочевряжишься… А еще комсомолка… Культмассовый сектор.
— Давай, давай, Татьяна, соглашайся, а то некогда мне. Меня народ ждет…
— Тогда и Мишку надо ввести, — поставила Танька свои условия.
— Да ну его! — отказался Козлов. — Он аритмичный.
— Без Мишки я не буду.
— Ладно. Бери Мишку, — согласился Мещеряков. — Собирайте свою шантрапу и репетируйте.
— И трубача из Верхних Ямок надо взять.
— Из Верхних Ямок нельзя, — запретил Козлов. — Он не наш.
— Владимир Николаевич, это летчик, который нас опыляет. Вместе хлеб сеем. Можно сказать, член бригады.
— Ну, если вместе, значит, наш. Бери.
— Тогда пусть мне Малашкина на бланке официальное письмо отстукает: так, мол, и так… А я представитель общественности.

Николай Канарейкин сидел в аудитории машиностроительного техникума напротив очкастого парня и, беззвучно шевеля губами, смотрел в потолок.
Очкастый полистал зачетную книжку Николая, потом спросил, нарушив тягостную тишину:
— Николай Егорович, сколько вам лет?
— Сорок пять, — ответил Николай.
— Понятно… А зачем вы учитесь?
— Мещеряков заставляет.
Мещеряков действительно хотел, чтобы у него в колхозе были дипломированные кадры.
Очкастый протянул Николаю зачетку, вежливо пригласил:
— Приходите на будущий год.
Николай взял зачетку и пошел к двери, и в это время из его правой штанины выпала шпаргалка гармошкой.
Студенты-заочники, каждый из которых годился ему в сыновья, дружно и беззлобно засмеялись.
Николай шагнул через шпаргалку. Вышел из кабинета в коридор. Из коридора на улицу. Залез в «газик», снял свои ботинки, переобулся в резиновые сапоги, заляпанные подсохшей светлой грязью.
В это время к «газику» подошел сержант Ефимов.
— Привет, Коля, — поздоровался Ефимов. — А я дочку твою вчера видел. Просто красавица вымахала…
— Где ты ее видел? — хмуро удивился Николай.

Танька сидела на почте, сортировала письма и думала о своем. Не о письмах же ей думать. И представилась ей такая картина:
…Громов вынес на летное поле небольшой столик. Фрося поставила стул.
— Спасибо большое, — поблагодарила Танька.
— Ручка с чернилами нужна? — спросила Фрося.
— Нет. У меня шариковая, — отказалась Танька и вежливо кивнула летчику. — Приступайте…
Летчик встал перед Танькой и вскинул трубу к губам. Заиграл мелодию зарубежного автора из фильма «История любви». А Танька запела — негромко, вкрадчиво и с вариациями. Получилось просто потрясающе.
Фрося и Громов не выдержали красоты мелодии и, взявшись за руки, лирически затанцевали за спиной у летчика.
— Секундочку… — Танька остановила летчика и обратилась к танцующим: — Простите, я не могу вас взять. Вы не из нашего района.
Те вздохнули и скромно сели на траву.
— А вы играйте, — сказала Танька летчику.
Тот не играл. Широко раскрытыми глазами смотрел на Таньку, будто в первый раз ее видел.
— Какая вы… — с восхищением проговорил летчик. — Мы уедем с вами в Саратов, потом в Москву, потом в Варну. Мы завоюем весь мир, как Армстронг и Элла Фитцджеральд…
— Играйте, играйте, не отвлекайтесь, — скромно, но с достоинством ответила Танька…
…В этот момент распахнулась дверь и в помещение почты вошел летчик Валерий Иванович Журавлев — не в видении, а на самом деле. Рядом с ним был маленький лысый мужик, который не присутствовал в Танькиных мечтах и поэтому как бы подтверждал реальность происходящего.
Летчик подошел к соседнему окошку и сдал почтовичке Клаве корреспонденцию в бумажном мешке. Потом расписался в ведомости и, ни слова не говоря, направился к двери.
— Товарищ летчик! — окликнула Танька и поднялась со своего стула. — Вам письмо!
Танька достала из сумки письмо — то самое, которое отстукала секретарь Мещерякова Валя Малашкина на официальном бланке.
— От кого? — холодно спросил летчик.
— От меня, — растерянно ответила Танька.
Летчик молчал, смотрел на Таньку со странным выражением.
Танька вышла из-за перегородки.
— Не подходи! — неожиданно приказал летчик.
— Да вы не бойтесь, — успокоила Танька. — Я к вам по делу.
Танька протянула письмо. Летчик взял это письмо, разорвал его на две части, потом на четыре, потом разодрал в клочья. Бросил в пластмассовое ведро для мусора и сказал лысому мужику:
— Вы свидетель!
— Что вы делаете? Ну что вы делаете? — возмутилась Танька. — Это ж документ.
Летчик повернулся к Таньке спиной. Вышел и хлопнул дверью. Сошел с крыльца, вдруг остановился, снял с себя ботинки и пошел босиком.
— Заземляюсь, — объяснил он свои действия. — Чтобы электричество вышло.
— Простите, эта девушка ваша знакомая? — поинтересовался лысый человек.
— Нет. Она меня преследует.
— А… Любовь… — мечтательно проговорил человек и поднял лицо к небу. В небе висело одно-единственное кучевое облако.
Летчик тоже посмотрел в небо и тоже увидел это облако.
— Хорошо быть молодым, — сказал вдруг лысый человек.
— Все говорят: хорошо, хорошо… А я пока от своей молодости ничего хорошего не вижу. Живу не там. Делаю не то.
— Это неправильно. Надо жить Там. И делать То.
— Я от себя не завишу. Я завишу от обстоятельств.
— И я от себя не завишу. Я завишу от случая. Как золотоискатель.
— И до каких пор зависеть? — спросил летчик.
— Пока кому-нибудь не надоест: вам или случаю.
Подошли к правлению колхоза.
— Спасибо, что подбросили, — поблагодарил «золотоискатель». — Но если и здесь вокально-инструментальный ансамбль, то я просто повешусь.

Возле леса стоял вертолет «МК 44–92», а возле вертолета — сестры Канарейкины. Танька и Вероника. Танька забивала в сопло огромную кормовую свеклу, а Вероника стояла рядом и руководила.
— Еще щелочка осталась, — показала Вероника. — Тут самое главное — герметичность. До конца забивай.
Танька стала забивать до конца.
— Думаешь, не взлетит? — усомнилась она.
— Никуда не денется, — убежденно сказала Вероника. — Вон Вадим Мишке в прошлом году выхлопную трубу картошкой забил, так он три дня свою мотоциклетку завести не мог. Идет! — ахнула Вероника.
К вертолету босиком, держа ботинки в руке, шел летчик.
— Товарищ летчик! — окликнула Танька.
Летчик не отозвался. Залез в свой вертолет и стал там надевать ботинки. Это было очень унизительно.
— Пусть, пусть полетает, — ехидно заметила Вероника.
Заработали винты. Девочек обдало ветром.
Зажмурившись, они стали пятиться.
— А говорила: не заведется! — крикнула Танька.
— Все равно не полетит! — крикнула Вероника.
Вертолет отделился от земли, стал набирать высоту.
Сестры растерянно переглянулись.
— Товарищ летчик! — заорала Танька. — Стойте. У вас там свекла в трубе!
Вертолет поднялся метра на три и рухнул на некошеный луг, именуемый в авиации «квадратом сорок пять».
— А я что говорила! — восторжествовала Вероника. Она подбежала к Таньке и толкнула ее в спину. — Иди пой! — велела она.
Летчик вылез из кабины, вернее, даже выпал.
— Живой! — обрадовалась Танька.
Летчик приподнялся, отошел от вертолета. Сел в отдалении, уперся глазами в пространство. У него было такое выражение лица, какое, наверное, и бывает у людей, потерпевших авиационную катастрофу.
— Контузия, — сказала Вероника.
Танька подошла к летчику, присела перед ним на корточки и заглянула в глаза.
— Больно? — ласково спросила она.
— Я упал, — пожаловался летчик.
— Я знаю. Я видела.
— Спой ему, — снова посоветовала Вероника.
— Не надо, — попросил летчик.
Он поднялся и пошел к вертолету, неотрывно глядя на него.
— В чем дело? Ничего не понимаю… — пробормотал он, обходя вертолет.
— Валерий Иванович, вы не ищите! Это я вам свеклой выхлопную трубу забила! Я ж вам кричала…
Летчик подошел к соплу и увидел, что оно действительно забито большой свеклой. Он обернулся и некоторое время с пристальным недоумением смотрел на Таньку.
— Зачем? — тихо спросил он.
— Потому что мне надо с вами поговорить, а вы не слушаете.
— Ну, говори.
Танька молчала.
— Ну, говори, говори…
— Я вам цепочку принесла. — Танька достала из кармана цепочку и протянула летчику. Тот взял ее с Танькиной ладони. Спросил:
— Все?
— Нет, не все! Я хотела вам сделать официальное предложение!
— Теперь все?
— Теперь все.
— Так вот. Запомни: если я тебя еще раз увижу… — Летчик медленно пошел на Таньку.
Танька живо нагнулась, подняла с земли камень — тот самый, которым она забивала свеклу.
— Вот только подойди! — пригрозила Вероника.
Летчик вытащил из сопла свеклу и потряс ею над головой.
— Вещественное доказательство! — объявил он. — В милиции поговорим.
— Герой кверху дырой! — крикнула Танька.
— Монах в разрисованных штанах! — добавила Вероника.
И пошли в разные стороны. Летчик — к вертолету. Танька — к дому.
Танька пошла и заплакала. Как сказано в Библии: «И исшед плакася горько». Вероника тоже присмирела и насупилась.
Вышли на дорогу. По дороге шел Мишка Синицын, сутулый от усталости. Мишка весь день проработал в поле на тракторе, а сейчас возвращался домой.
— Ты чего? — спросил он у Таньки.
Танька прошла мимо него по дороге.
— Чего она? — спросил Мишка у Вероники.
— С летчиком поругались, — объяснила Вероника. — Ну ничего, мы ему тоже врезали. В милицию жаловаться полетел.
— А в милицию-то зачем? — не понял Мишка.
— А мы ему диверсию подстроили.
— Это как? — снова не понял Мишка.
— Выхлопную трубу забили свеклой. Он взлетел, а потом как грохнется, чуть глаза на колени не выскочили.
Вероника побежала догонять Таньку.
Мишка остался стоять, приспосабливая новость к своей нервной системе. Он не мог идти. Стоял и смотрел, как удаляется по дороге Танька. Видел ее горестную спину, склоненную в плаче светлую голову, ноги в разнообразных царапинах, как у подростка.
Мишке никто не мешал смотреть, и он стоял до тех пор, пока Танька не свернула с дороги и не скрылась за избой Маланьи.

Летчик набирал высоту, зажмурившись по привычке. В эти мгновения он чувствовал всегда одно и то же: животный страх.
«Животный страх» происходит вовсе не от слова «животное», как многие думают, а от слова «живот». Страх селится в животе и оттуда правит человеком.
Летчик испытывал это чувство всякий раз, когда отрывался от земли и земля уходила из-под ног.
Но сегодня все было по-другому. Летчик прислушался к себе: в животе под ребрами было совершенно спокойно, умиротворенно и даже беспечно. Он предположил, что весь страх, отпущенный природой одному человеку, он израсходовал час назад, когда падал вниз, потеряв управление. Но это было час назад. А сейчас он не чувствовал ничего.
Летчик приоткрыл один глаз и посмотрел вниз. Земля была зеленая и веселая. Он не поверил себе и открыл второй глаз. Было снова совсем не страшно и очень красиво.
Летчик потянул на себя ручку управления, набирая высоту. С этой высоты уже можно было догадаться, что Земля круглая.
— Не боюсь, — снова удивился он. — Не боюсь! — крикнул он птицам.
Поднял лицо к близкому солнцу и крикнул в самое солнце:
— Не боюсь!
Солнце подрагивало лучами, будто радовалось вместе с летчиком. Вертолет витиевато шел в голубом небе, как гигантская радостная стрекоза.

Бабка Маланья сидела в своем дворе под вишней и пела на мотив «страданий»:

А у тебя, ну правда, Вань,
Твои друзья такая пьянь,
Такая пьянь, такая рвань,
Ну правда, Вань…
Председатель колхоза Мещеряков и «золотоискатель» по фамилии Чиж стояли посреди двора и слушали Маланьино народное творчество.
Во двор вошел Мишка, присоединился к слушателям.
— Бабушка, — деликатно перебил Чиж, — а теперь что-нибудь старинное спойте, пожалуйста. То, что ваша мама пела или бабушка, например.
— Так это и есть старинное, — возразила Маланья. — Это мой дед еще пел…
— Нет, бабушка. Это современное. Это слова Высоцкого.
— Так, может, мой дед его и знал.
— Вспомни что-нибудь еще, баба Маланья, — попросил Мещеряков. — Подумай и вспомни.
— Щас вспомню, — пообещала Маланья и задумалась.
— Владимир Николаевич, — тихо спросил Мишка, — вот если у вертолета выхлопную трубу законопатили и вертолет упал. Что будет?
— Кому? Вертолету?
— Да нет. Тому, кто законопатил.
— Что будет? Посадят.
— На сколько?
— Лет на десять.
— За что?
— Как — за что? Покушение на убийство и порча государственного имущества.
— Вспомнила! — сказала Маланья и заголосила на тот же мотив: — «Свистят, как пули у виска! Мгновения, мгновения!..»
— Это из Штирлица, — узнал Мещеряков.
Николай Канарейкин вошел во двор, открыв ногой калитку.
Посреди двора стирала Вероника.
— Где твоя сестра? — грозно спросил Николай.
— В сарае.
Николай подошел к сараю. Там было заперто.
— Таня! — позвала Вероника. — Тебя папа зовет!
Николай хорошо дернул дверь. Дверь распахнулась.
На сене с распущенными по плечам волосами, как сестрица Аленушка, сидела скорбная Танька.
— А ну встань!
Танька поднялась.
— Раздевайся! — приказал Николай.
— Зачем? — спросила Танька и стала расстегивать кофточку.
— Наголо? — поинтересовалась Вероника.
— И ты тоже! Раздевайся! — заорал Николай на Веронику.
Вероника живо стащила через голову свои ситцевые одежонки. Скинула с ног сандалии.
Николай собрал платья и туфли и зашагал в избу.
Войдя в избу, Николай открыл шкаф и снял с плечиков весь девчоночий гардероб. Затолкал в большой сундук. Повесил сверху замок. Запер. Спрятал ключ в карман.
— Чего это ты делаешь? — В комнату вбежала жена Лялька.
— А ты помалкивай! А то и твои запру! Вырастила вертихвостку. За парнями бегает! Милиция удержать не может!
Николай выскочил во двор. Лялька за ним.
Девочки стояли жалкие, в одних трусиках и лифчиках. Жались к стене сарая.
Лялька всхлипнула.
На шум появился дед.
— Чего случилось-то? — спросил дед Егор.
— Из дома ни на шаг! В сарай! — Николай выкинул руку полководческим жестом.
— Чего это я в сарай пойду? — огрызнулась Танька. — Что я, корова?
— Ты как с отцом разговариваешь?
Николай подошел к дочери и влепил Таньке затрещину.
Вероника завизжала, будто ее режут.
Против дома стали останавливаться любопытные.
— Ты чего это разорался? — спокойно спросил дед Егор.
— А ты не лезь! — приказал Николай. — Развел демократию! Вот тебе результат!
Дед подумал и врезал Николаю по шее, да так, что тот пробежал вперед несколько шагов.
И самое ужасное заключалось в том, что все это видели.
Николай сильно заморгал, чтобы не заплакать. Потом крикнул деду Егору:
— У меня, между прочим, четыре медали и орден за трудовые заслуги!.. А! Делайте, что хотите…
Махнул рукой. Залез в сарай и заперся.
— Ну вот, — на глазах у Ляльки выступили слезы. — Ушел… Довели человека! — Она зарыдала в голос.
— А ну помолчи, — сказал ей дед Егор.
Лялька послушно затихла.
Во дворе наступило тягостное молчание.
И именно в эту самую неподходящую минуту к дому подошли Мещеряков, Чиж и Мишка.
— День добрый! — бодро приветствовал семью Мещеряков.
— Ой! — ахнули Танька и Вероника и юркнули в дом.
— Егор Иваныч, знакомься! — предложил Мещеряков деду Егору.
— Чиж! — представился Чиж и пожал руку деду Егору, потом Ляльке.
— Давай, Егор, зови Татьяну, — распорядился Мещеряков. — Товарищ народными талантами интересуется.
— Прямо щас, что ли? — спросил Егор.
— А когда же? Человек вон за тыщу километров приехал, а у меня правление через двадцать минут.
— Ну ладно, — согласился сознательный дед Егор. — Танька, давай выходи…
— За что же десять лет? — Мишка подошел к Мещерякову. — Когда летчик цел и вертолет чуть помялся…
— Какой вертолет? — не понял Мещеряков.
— Ну тот. Со свеклой… Сколько дадут?
— Пять, — сбавил Мещеряков.
Из сарая тем временем вышел угрюмый Николай. Из дома — Танька и Вероника. На Таньке было зимнее пальто, застегнутое на все пуговицы, а Вероника — в мужской рубахе с засученными рукавами.
— Михаил, а ты чего стоишь? — сказал дед Егор Мишке. — Тащи гитару! Играть будешь.
— Чего это я буду играть? Это ж самодеятельность.
— Ну и что? — не понял дед.
— А за самодеятельность не платят. Я бесплатно вкалывать не буду. Так что сами пойте. Пока.
Мишка повернулся и пошел.
— Что это с ним случилось? — удивился Мещеряков.
— Ничего с ним не случилось, — спокойно объяснила Танька. — Он всегда такой и был, жлоб несчастный…
Мишка обернулся на оскорбление.
— Иди, иди… — напутствовала Танька. — Без сопливых обойдемся.
И запела звонко, на весь свет:
— «Три месяца лето, три месяца осень, три месяца зима, и вечная весна…»
Птицы замолчали и замерли в одинаковых позах: «Танька поет…»
Травы и колосья привстали на цыпочки и потянулись к солнцу: «Танька поет…»
Коровы на ферме прибавили надой молока. А доярки сидели и слушали, и лица у всех становились похожими.

Уже темнело, когда бабка Маланья вылезла из автобуса.
Мишка отделился от своего мотоцикла, подошел к соседке.
— Садись, — предложил Мишка. — Подвезу до дому.
— О нет! — категорически отказалась старуха. — Я этой технике не доверяю.
— А я тебе подарок приготовил. — Мишка протянул подарок. — Померь.
— Чего это? — не поняла Маланья.
— Куртка. Водонепроницаемая.
Мишка накинул на плечи Маланьи куртку. Она была легкая, на пластмассовой «молнии», простеганная ромбиком.
— Чего это ты? — Маланья просто обомлела от Мишкиной щедрости.
— А я подумал: на базаре стоять — то холодно, то дождь… — смущенно оправдывался Мишка.
— А тебе чего? — прямо спросила Маланья.
— А мне ничего не надо, — бескорыстно отказался Мишка.
— Как это «ничего»? — Маланья задумалась. — Вот! Я тебе открытку дам! Японскую! Вот так держишь: в платье. — Маланья показала ладонь. — А так, — она чуть повернула ладонь, — одна срамота.
— Не надо, — отказался Мишка.
— Бери, бери, — расщедрилась Маланья. — Мне-то она зачем?
Маланья собралась было идти, но Мишка задержал ее:
— Баба Маланья, у меня к тебе просьба…
— Ну.
— Если тебя спросят: когда ты шла к автобусу, Мишку видела? Говори: не видела. Трактор стоял, а его не было.
— А разве ж я тебя видела? — удивилась Маланья.
— А то нет? — удивился Мишка. — Ты еще спросила: который час, я сказал — три…
— Не помню, — созналась Маланья. — Старость — не радость. А за куртку спасибо.
Маланья повернулась и пошла.
Мишка провожал глазами свою куртку на Маланьиной спине.
— А рукава-то длинные! — крикнул Мишка.
— Это я подошью, — успокоила Маланья.

Танька сидела за швейной машинкой и строчила платье-макси из двух белых скатертей. Перед ней в обрезках лежал журнал мод. В нем была изображена японка в белом платье а-ля рюс с белыми кружевами.
Танька оглядела дело рук своих, потом подошла к кровати, присела на корточки и отодрала кружевной подзор, тяжелый не то от пыли, не то от собственного веса. Вернулась к машинке, стала приспосабливать кружева к белому льну. В это время вошла Вероника и сообщила:
— Тань! Тебя Мишка зовет!
Танька вышла из дома.
В небе стояла полная белая луна. А посреди двора возвышался Мишка Синицын в ватнике и с рюкзаком. Как новобранец.
— На! Пластинки ваши. Три штуки. И клещи деду Егору отдашь. Я у него брал.
Танька взяла пластинки и клещи.
— А я, значит, поехал. Пока.
— Куда это ты поехал? — удивилась Танька.
— На Землю Франца-Иосифа!
— Чего?
— На заработки. Машину куплю. Новый дом поставлю.
— А я? — тихо спросила Танька.
— Выходи за летчика. За Валерия Ивановича.
Танька молчала.
Мишка посмотрел в ее приподнятое лицо. Отвернулся. Сказал небрежно:
— Некогда мне глупостями заниматься. Мне надо деньги зарабатывать.
— Мишка… Все-таки какой же ты… — тихо, как бы дивясь своему открытию, проговорила Танька.
— Ну, какой, какой?
— Голый материалист!
— Не голый, а диалектический. Дура.
Он пошел прочь по знакомой тропинке. А Танька осталась стоять на крыльце. И ничего не поменялось в мире. Ничего не сдвинулось. И равнодушная природа продолжала красою вечною сиять.

— А где щетка? — спросил сержант Ефимов.
Рядовой милиционер заметался в поисках и очень скоро нашел щетку на подоконнике.
— Вот она.
— Ведь как удобно, когда вещь лежит на своем месте. Каждый подошел, почистил сапоги, положил обратно. Другой подошел, почистил, положил обратно. Никто времени не теряет.
В отделение милиции вошел Мишка.
— Вот! — Мишка положил на стол бумагу.
Ефимов сел за стол, прочитал:
— «Я, Михаил Синицын, официально заявляю, что устроил преднамеренную аварию вертолета путем забивания овощами выхлопной трубы ввиду несознательной ревности и пережитков. При выборе меры наказания прошу учесть мое добровольное признание, а также характеристики».
— Значит, официально заявляешь? — Ефимов пронзительно посмотрел на Мишку.
— Официально, — не сморгнул Мишка.
— А вот летчик Журавлев официально заявил, что авария произошла по его вине: не учел при взлете направления ветра. Кому верить?
— Ему! — сказал Мишка.
— А почему не тебе?
— Он старше. Ну, я пошел. Пока!
Мишка заторопился к двери.
— Постой! — велел Ефимов. — Поди-ка сюда…
Мишка приблизился.
— Чего? — беспечно спросил он.
— А зачем ты все это написал?
— Я пошутил. — Мишка чистосердечно улыбнулся.
— Неужели ты думаешь, что свеклой можно вертолет остановить? Так вот, шутник, садись. Я беру тебя под стражу.
— За что? — растерялся Мишка.
— За систематическое введение в заблуждение органов общественного порядка!

На железнодорожной платформе вокзала Верхних Ямок дрались голуби.
На седьмом пути стоял состав.
Семья Канарейкиных плюс Чиж плюс Козлов из девятого «Б» с трубой в чехле прошли по перрону и остановились возле пятого вагона.
Канарейкины были принаряжены во все самое лучшее. У Николая на лацкане пиджака висели орден и четыре медали. Танька стояла в длинном белом платье а-ля рюс с тяжелыми кружевами. Шелковые светлые волосы были распущены по плечам и будто дышали от ветра. Она была такая красивая, что Мишка даже не сразу ее узнал. Он даже не сразу понял, что та, прежняя Танька и эта — один и тот же человек.
Мишка, бритый наголо, выглядывал из-за будки «Соки — воды», а сержант Ефимов караулил своего заключенного.
— Ну, пошли! — предложил Ефимов. — Есть охота.
— Погоди… — попросил Мишка. — Пусть состав отойдет.
— Ладно, — согласился Ефимов. — Тогда я пойду мороженое куплю.
Ефимов видел, как Чиж предъявил билет проводнику. Все вошли в вагон. А потом Канарейкины вышли, а Танька осталась в поезде.
Она стояла возле окна и смотрела на своих. Лялька и Вероника энергично махали руками, а Николай и дед Егор стояли спокойно.
Поезд тронулся. Женщины замахали еще активнее. Танька заплакала, не переставая, однако, улыбаться.
Мишка почувствовал, как по щеке к носу ползет предательская слеза. И вдруг… Не может быть… Через несколько вагонов, в конце поезда, как портрет в стеклянной раме, — рожа летчика!
— Сто-ой! — заорал Мишка и ринулся вослед.
Поезд набирал скорость. Мишка тоже.
— А ну слазь! — кричал Мишка вслед поезду.
Но самым проворным оказался сержант Ефимов. Он поймал Мишку уже в конце платформы, ухватил его за полы пиджака, чем погасил Мишкину скорость. Однако оба они не удержались и покатились в траву с перрона.
Ефимов оказался под Мишкой.
— Так, значит? — спросил он, вылезая из-под Мишки и отряхиваясь. — Побег устроил? А я тебе, дурак, мороженое купил.
Ефимов показал расплющенное мороженое.

Поезд подрагивал на стыках рельсов. За окном плыли поля, леса, красота средней полосы.
И вдруг… В сказках обязательно присутствует «вдруг».
Вдруг летчик услышал песню. Мелодия текла откуда-то с середины поезда и, казалось, летела вместе с ним во времени и пространстве.
Летчик пошел на звук. Вышел в тамбур. Хотел перебраться в другой вагон, но дверь оказалась запертой. Он дернул раз, другой. Ничего не вышло. Стал трясти дверь.
Выглянула проводница и сказала:
— Заперто же…
— А что делать? — спросил летчик.
— Ничего не делать, — ответила проводница и скрылась в своем купе.
Летчика не устраивала эта философия: ничего не делать. Он цепко огляделся по сторонам. Опустил окно. И вышел на крышу.
Выпрямился во весь рост. Было упоительно лететь, но не вверх, а вперед. Красота средней полосы неслась теперь ему навстречу вместе с небом, вместе с ветром. И кажется, весь мир — тебе! Стоит только раскинуть руки!
«Золотоискатель» оказался прав: хорошо быть молодым. Хорошо быть молодым и ни от чего не зависеть: ни от случая, ни от обстоятельств, ни от высоты, ни от смерти.
Летчик прошел по крыше своего вагона и перескочил на следующий. Вернее, на предыдущий. Он переходил с вагона на вагон до тех пор, пока песня не оказалась под ногами. Тогда он лег на крышу, свесив голову, ухватился за раму открытого окна и нырнул в вагон.
В вагоне летчик удостоверился, что песня течет из крайнего купе. Он подошел, заглянул. В купе сидели Танька Канарейкина, «золотоискатель» и еще один, незнакомый, в отечественных джинсах, с трубой на коленях.
Пела Канарейкина. Остальные слушали.
Искусство и вдохновение меняют человека. Это была не прежняя девчонка-подросток, настырная хулиганка, малолетняя преступница. Это была сама Весна. Если бы Весна имела человеческий облик, то у нее были бы такие же синие глаза, такие же желтые волосы и то же выражение доверчивого детства.
Танька тоже узнала летчика, но песни не прекратила. Не существовало такого, что могло заставить Таньку прерваться, когда ей хотелось петь.
Летчик стоял и слушал, заражаясь и заряжаясь Танькиной песней, потом не выдержал, взял трубу, освободил ее от чехла, вскинул к губам. Замер так на короткое мгновение и осторожно включился в песню как второй голос: негромко и вкрадчиво.
Из соседних купе стали сходиться люди. Останавливались молча, и лица у всех становились похожими.

Startup Growth Lite is a free theme, contributed to the Drupal Community by More than Themes.